Полуночно-синий - Симоне ван дер Влюхт

– Тогда судно будет охраняться.

Я киваю, и наступает молчание. Я часто фантазировала, что будет, если мы с Маттиасом останемся вдвоем, но сейчас, когда это произошло, я не понимаю, о чем с ним говорить. Но Маттиас знает. Два купца, плывущие вместе с нами, вышли на палубу, и Маттиас заводит разговор именно о том, о чем я предпочла бы помолчать.

– А теперь ты должна наконец рассказать мне, почему ты вдруг оставила место в доме моего брата. Адриан не стал говорить со мной об этом, но… Мне казалось, тебе у нас нравится.

На его лице написана досада, и мне становится понятно, что объяснений не избежать. К счастью, история с картиной вполне может сойти за достаточный повод, чтобы внезапно взять расчет, так что ее я и рассказываю. К моему удивлению, Маттиас начинает смеяться.

– Стало быть, Гелвинк захотел купить эту картину! Представляю, как ты перепугалась, когда это услышала!

– Не понимаю, что здесь смешного. Мне стало очень обидно за Бригитту.

– Отчего же? Ее мазня просто невыносима. Пора ей наконец об этом узнать. Мой брат все время бережет ее чувства, дает денег другим, чтобы они покупали ее полотна, но оказывает ли он ей этим услугу?.. Так Бригитта и дальше будет верить, что она чего-то стоит как художник.

– И что в этом дурного? Она находит в этом отраду.

– Да и пусть бы, но нельзя же настолько отрываться от действительности. Бригитта живет в мире грез, а Адриан потворствует ей в этом. Я уже устал твердить ему, что пора прекращать. Но он боится, что Бригитта опять впадет в уныние: как-то раз она чуть не покончила с собой.

– Правда? Вот ужас-то. Отчего же?

– Решила, что ее жизнь не имеет смысла. Когда выяснилось, что детей у нее не будет, Бригитта перестала понимать, ради чего жить на белом свете. И только открыв для себя живопись, она вновь воспряла духом. И это прекрасно, но она уходит в это занятие с нездоровым рвением. Как будто в жизни ничего другого и нет. Мне это непонятно. В мире столько всего интересного и приятного!

– Для мужчины – пожалуй.

– А для женщины что, нет? – Он смотрит на меня искоса. – Ты, например, не из тех, кто будет ждать у моря погоды. Мне это сразу в тебе понравилось.

У меня в животе словно вспорхнула бабочка. Я тут же пытаюсь подавить это чувство.

– Если женщина круто меняет свою жизнь, то обычно по необходимости. А на поиски наслаждений отправляются именно мужчины. Такие, как ты.

Он ненадолго задумывается над моими словами, а потом соглашается:

– Может, ты и права. Но мужчин, которые отваживаются сняться с насиженного места, тоже не так много.

– Потому что у них есть семья, о которой надо заботиться. Ведь заниматься тем, чем тебе хочется, накладно, и не всем это по карману.

– Я имею в виду мужчин моего окружения, которые вполне могли бы себе это позволить. Взять моих братьев: они и хотели бы повидать Восток, но боятся долгого плавания. Боятся оставить свое дело, даже на родственников. А когда пребываешь в постоянном страхе, разве это жизнь?

– Зато дольше проживешь. Я вот тоже не хотела бы год провести в плавании. Слишком уж много ходит историй о возможных несчастьях.

– Ты бы побоялась? Ну вот, Катрейнтье, ты меня огорчаешь.

Я улыбаюсь ему в ответ.

– Ты меня совсем не знаешь.

– Верно, но мы это исправим. Кстати, не это ли та самая картина, которая вызвала такой переполох? – Маттиас показывает носком ботинка на завернутое в старые тряпки полотно, которое стоит у скамейки.

– Да, это она. Хочешь посмотреть? – Я достаю холст и разворачиваю его.

Маттиас берет его у меня из рук и с восхищением разглядывает.

– Прекрасная работа! Теперь я понимаю восторг доктора Гелвинка.

– Тебе нравится? – Я заливаюсь румянцем.

– Очень. Я хочу, чтобы ты ее дописала и продала мне.

– Я тебе ее подарю.

Мы смотрим друг на друга, и Маттиас наклоняется ко мне. Моих губ касаются его губы, теплые и нежные.

– Как хорошо, что тебе подвернулся этот груз, – тихо произношу я.

Он улыбается.

– Груз вполне мог недельку подождать, но мне удалось убедить Адриана, что уже пора его доставить. Не думаешь же ты, что я отпустил бы тебя одну?

К концу дня мы приплываем в Лейден. Недалеко от причала у Северного предела мы поселяемся в дорогом с виду трактире под названием «Лейденский трешкоут», где Маттиас берет одну комнату на двоих. Я не возражаю. Между нами что-то изменилось, что-то, чего я не могу объяснить, но это проявляется в каждом слове и каждом жесте. Какое-то доверие, что ли, вместе с желанием быть рядом и осознанием, что вот оно, счастье, и нельзя его упускать.

Я не знаю, есть ли будущее у этой любви, насколько серьезны намерения Маттиаса. И понимаю, что могу оказаться в положении, причем он может меня бросить. Нужно бы не давать ему волю. Но я не в силах.

Едва оказавшись наедине, мы бросаемся друг к другу и начинаем раздеваться. Не говоря ни слова, мы целуемся и ласкаем друг друга. Одежда падает на пол, и мы валимся на постель. Его обнаженное тело прижимается к моему, наши губы сливаются, мы целуемся так страстно, что стукаемся зубами, и его язык я чувствую везде. Потом Маттиас спускается ниже. Он не оставляет без внимания ни пяди моего тела, так что я вся словно горю и меня захлестывает волна наслаждения, смывая остатки сомнений.

Глава 15

Ах, если бы поездка из Лейдена в Делфт могла длиться вечно! Голос разума нашептывает мне, что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой, и скоро отрезвляющая действительность расставит все по местам. Но пока этого не случилось, мне хочется верить в жизнь, полную любви и счастья, и я наслаждаюсь каждым мигом. Весна старается вовсю, чтобы наше плавание было еще более приятным. Пейзаж по пути из Лейдена в Делфт – это череда поросших ивами дамб, сочных пастбищ и разбросанных среди них ферм и мельниц. Я стою на палубе, разглядывая облака: они то и дело закрывают солнце, но всякий раз синева возвращается. Я чувствую овевающий меня ветер, тяжесть руки Маттиаса у себя на плече и вздыхаю.

– О чем вздыхаешь? – с улыбкой спрашивает Маттиас.

– Ни о чем. Это вздох счастья.

Он прижимает меня к себе еще сильнее.

– Нам нужно кое-что обсудить, – говорю я.

– Что же?

– Ну,