Среди людей - Ислам Иманалиевич Ханипаев
Среди пауков и паутин.
Будто на поле, полном мин.
Всегда в режиме «карантин».
– На связи! – отвечает он, и дверь автобуса закрывается.
Мама бы сказала: «Дружи, не робей!»
Надеваю капюшон, наушники,
Нажимаю на play:
Может, ему надо принять, что бессилен.
Хоть как-то поменять ее. Взять себя в руки.
Понять, чему они друг друга научили.
Переплавить в куплеты всю боль от разлуки[3].
Я вхожу в подъезд и перепрыгиваю через лужицу неизвестного состава. Одно только бесспорно: жидкость эта вышла из человеческого организма.
Поднимаюсь на третий этаж общежития и попадаю в общий коридор, и раз коридор общий, то, видимо, и неизменно стоящая вонь от мусора, который некоторые соседи предпочитают копить перед собственной дверью, тоже общая.
Вновь изучаю граффити с признаниями любви, проклятиями, восхвалением рок-групп, частями тел самых разных размеров и посланием человечеству в стороне от нашей двери – «Этот мир в огне». Мне кажется, в огне будет не только весь мир, но и подъезд, если зажечь тут спичку. Уж больно плотная смесь самых разных резких запахов.
Стучусь в крайнюю дверь, но открывается противоположная, в трех дверях от нашей, и оттуда доносится женский голос:
– Тварь. Тварь она настоящая… – Все еще дымящийся окурок вылетает в подъезд. Взрыв, вопреки ожиданиям, не происходит. – О чем ты думал, когда отдавал докуме… – Дверь закрывается.
Следующей открывается моя дверь. Плавающий взгляд мамы смотрит сквозь меня. В нос ударяет запах чего-то горелого.
– Мам…
– Дорогой, – улыбается она, поддерживая рукой свободную ночнушку и прикрывая грудь.
Я вхожу внутрь и закрываю дверь. Мама, медленно развернувшись, берется рукой за стену и направляется в единственную комнату. Снимая обувь, я иду за ней и заглядываю в кухню. Громыхает радио:
– А в чем смысл спасения, если душа ваша не раскаялась? В чем же смысл, если вы не признали собственной вины? Господу этого не надо! А вот дьяволу…
В раковине лежит черная кастрюля. Закрываю распахнутое окно, открываю кран и подставляю посуду под воду.
– Господь и так все видит! Видит не только ваши деяния, но и души! Видит все!
Захожу в комнату, а мама уже лежит на диване.
– Мам, опять боль?
– А?
Тяну руку к радио.
– Оставь, дорогой… Оставь… Я слушаю.
– Так встаньте, рабы Господни, и посмотрите в зеркало на самих себя. Только честным взором!
– Я сделаю тише. – Кручу регулятор громкости и затем сажусь на пол рядом с подушкой. Мама лежит, прикрыв тыльной стороной руки глаза.
– Как ты?
– Хорошо… сейчас уже хорошо, – сонно отвечает она.
– Надо было мне позвонить.
– Встаньте же. Встаньте с колен и посмотрите на себя. Что вы видите?
– Ничего, любимый. Я сама… – Она делает тяжелый вдох. – Сама… сделала.
– Давай я открою диван.
Больше она ничего не говорит. Я приподнимаюсь и достаю из-под себя пустую ампулу с отколотым верхом, из-под кровати выглядывает часть шприца.
– …Такова вечность, что ожидает вас. Реки, в которых течет вино… – Поддев большим пальцем провод, я выдергиваю вилку из гнезда. Радио отключается.
Я помещаю свою голову рядышком на подушку и вслушиваюсь в ее еле слышный храп. Дернув рукой, она просыпается.
– Слово… где радио?
– Свет ушел. На улице что-то ремонтируют. Спи.
– Вчера тоже отключали… или позавчера. Отключали…
– Да, отключали.
– Даник… Даня…
– Да.
– Ты передал ему привет? Папе. Передал?
НЕТ! НЕТ! НЕТ! ЧТОБ ОН СДОХ! СУКА! ЧТОБ! ОН! СДОХ!
– Да.
– …Молодец.
– Спи, ма. – Я глажу ее ладонь.
– …Надо всегда быть добрым… надо иметь силы прощать… Любимый… молодец… что бы я без тебя…
Резать слепо провода.
Держать в улыбке пол-лица.
Нажать на газ. И до конца.
Закрываю я глаза.
Загорается телефон.
За окном уже темно.
Сообщение. Джамал.
Пришла локация – спортзал.
* * *
Мы встречаемся с ним у ничем не примечательной школы в центре города и обходим ее.
– Вот за это я не люблю север, – жалуется Джамал, перепрыгивая через слякоть. – У вас вот такая погода почти весь год!
– Какая?
– Непонятная. Неопределившаяся. То снег, то дождь. А в Махачкале сейчас плюс двадцать два. Хоть в шортах ходи. Хотя в Махачкале в шортах не ходи, только на пляже, – усмехается он.
Мы выходим на небольшой футбольный стадион, окольцованный разметкой для пробежки, в другом конце которого спортзал.
– Я через две недели получу права и буду на машине сюда топить.
– У тебя есть машина?
– Не. Дядьки. Но он семейный. Каждый вечер дома сидит. Так что колеса будут свободные. Я и так катаюсь, но чисто по дворам ночью.
Мы приближаемся к металлической двери с облупившейся краской.
– Насколько это все секретно? – спрашиваю я. – «Темная сторона». Типа противозаконно?
– Не-е. Но лишним не болтаем. Стабильно человек пятьдесят там бывает. Текучка. Кто-то уходит, кто-то приходит.
Мы входим внутрь и оказываемся в фойе. На вахте сидит парень лет двадцати и усиленно тычет пальцами в телефон. Он поднимает на нас взгляд, затем сразу опускает.
– Официально – это кружок ораторского мастерства, и мы там учимся красиво излагать свои мысли, – объясняет Джамал театрально. – В принципе вранья нет.
Я вдыхаю знакомую смесь запахов. Школьные спортзалы, как и больницы, везде всегда пахнут одинаково.
– И как? Получается?
– Что?
– Ну, учиться красиво излагать мысли, – повторяю я его интонацию.
Идем по узкому коридору, справа и слева раздевалки и туалеты. На крючках висят два рюкзака, куртка и шапка. Слышен звук сливающейся воды в унитазе.
– У нас чуток другие задачи. – Он поворачивается ко мне. – И это будет для тебя полезно.
– Что именно?
– Научишься говорить то, что думаешь. И думать, что говоришь.
– А кто тут главный? – спрашиваю, входя вместе с ним в большое основное помещение. Справа и слева от нас высится трибуна на пять этажей пластиковых кресел, как будто для болельщиков любительского футбольного клуба. И эти сиденья окружают весь спортзал. Часть его отдана под боксерские нужды с рингом, висящими рядом грушами и борцовскими матами. Часть – под гимнастические дисциплины с турниками, брусьями и «козлами» разных размеров, и часть – просто деревянный зал, на обоих концах которого на высоте трех метров в стену вмонтированы красные баскетбольные щиты с кольцами.
– Что говоришь? – спрашивает Джамал. Мы идем вдоль сидений к центру со скоплением людей.
– Кто организатор «Темной стороны»?
– Вон тот мужик, – ухмыляясь, он указывает на
