Бремя Господне. Евангелие от Ленни Белардо - Паоло Соррентино

Так и должно быть.

Кроме того, разделяя мнение знаменитой писательницы, которая утверждала, что все значительное в человеческой жизни происходит до двадцати лет, я только могу объяснить, куда уходит корнями “Молодой папа”, а не какой смысл заложен в фильм.

Итак, я могу только рассказать о его истоках, о том, что подтолкнуло меня взяться за столь масштабный проект.

Истоки в двойственном, противоречивом чувстве, в очаровании и недоверии, которое я испытывал к клиру. К миру священнослужителей. К созвездию, которое наблюдал каждый день на протяжении пяти лет, пока учился в классическом лицее салезианцев[2] в Неаполе – с четырнадцати до восемнадцати лет. А значит, писательница в очередной раз оказалась права.

В общем, это мир воспоминаний, радости и горести которых многократно увеличены, что типично для переходного возраста. Испуганный мальчишка вторгся в мир священнослужителей, который прежде всего поражал своей эстетикой. Их скромные и чистенькие гостиные, где царил порядок и где было так пусто. Диванчик из кожзаменителя, пара кресел, столик со статуэткой печальной Мадонны, единственная картина на стене – портрет Дона Боско. Ты встречал Дона Боско повсюду – с ласковой и как будто ставящей точку улыбкой; она обещала утешение всякому, кто переживал терзания молодости, хотя на самом деле ты знал, что утешения не будет. Благосклонному образу, который попадался на каждом шагу, никогда не облегчить юношеских терзаний. Чтобы унять тревоги молодости, нужно совсем другое. Нужно стать взрослым. Проще говоря, подождать.

Вечный полумрак кабинетов. Письменные столы с неизменной столешницей из темно-зеленого стекла. В кабинетах священников есть нечто пьянящее. И нечто зловещее. За дверью прячется тень человекоубийства, в любой миг готовая шагнуть в комнату, подкрепленная авторитетом фигуры священника – естественным, но неоднозначным.

Бездна взглядов и молчания – это тоже священники. Даже веселые, радующиеся погожему дню священники никогда не вызывали полного доверия у пятнадцатилетнего мальчишки.

Разве может священник быть веселым? Я не мог взять в толк, как не могли взять в толк мои школьные товарищи. Веселье, считали мы, объясняется только грехом. Грехом, который священники постоянно пытались изгнать из наших умов и тел. Хотя казалось, что им самим он на самом деле дозволен. Они вели себя свободно и независимо, особенно по воскресеньям, когда мы не ходили в школу, когда в несвободном мире священника открывались просветы. В понедельник мы читали в глазах прелатов радость от грехов, совершенных в воскресном одиночестве, на свободе, в опустевшем в обеденный час квартале.

Для ученика понедельник – смерть. Для священника, как нам казалось, – жизнь. Хотя, возможно, все это глупые домыслы мальчишек с богатой фантазией. Скорее всего, для священников понедельник означал возвращение к преподаванию, общение с молодежью. Вот откуда непонятная радость в глазах, представлявшаяся нам неуместной.

Хлопочущие монахини, скользящие невидимыми тенями вдоль стен, – еще одно яркое воспоминание. Мы их не видели, но знали об их существовании, поскольку из столовой доносился грохот кастрюль. Они прислуживали священникам, прислуживали круглые сутки.

Когда тайком проникаешь в мир священников, в голову невольно закрадывается недобрая мысль: похоже, сестер низвели до армии домработниц в монашеском облачении. Обоснованное подозрение. Сестры утверждают, что служат Богу, но в большинстве своем служат священникам. Я сам видел. Иногда, если удавалось пробраться на этажи, куда нам не разрешали ходить, я слышал своими ушами, как монахиням делают суровый выговор за то, что они плохо справлялись с работой по дому. Священники считали, что это дело сестер. На все Божья воля – повторяли наши священники и наставники. В отношении монахинь Божья воля всегда состояла в том, чтобы они как можно лучше занимались домашним хозяйством, обслуживая мужчин. Не получая за это плату, не испытывая удовлетворения от своей работы.

Бытует мнение, что стюардесса – официантка на большой высоте; так и монахини – домработницы, которые служат священникам и только в оставшееся время – Богу.

А еще каждую неделю к нам приходил священник, упрямый и недалекий, словно игрок в американский футбол: он вел уроки религии и приносил в класс ксерокопии с громким названием “Пасторский воспитательный проект”. Проект не менялся, но он всякий раз с поразительным терпением обогащал его мелкими деталями и выдавал за новый. Нам же проект представляли как неизбежную революцию. Само по себе прочтение отксерокопированных страниц должно было, как он надеялся, превратить нас не только в образцовых христиан, но и в замечательных людей, в тех, кто поведет за собой весь мир. Сам он настолько искренне в это верил, что некоторые отзывчивые ученики испытывали к нему щемящую нежность. Но чаще, то есть у большинства ребят, пасторская утопия вызывала такую ярость и злость, с какой позднее я редко сталкивался. Те, кто уже курил, спокойно поджигали несчастные листочки, романтики складывали из них самолетики. Другие рисовали на обороте что‐нибудь малопристойное.

Словом, на протяжении пяти лет мы бессовестно веселились, услышав слова, смысл которых оставался для нас темен: “Пасторский воспитательный проект”. Подростку не нужен никакой проект, не нужно никакого воспитания, а слово “пасторский” он и вовсе не понимает.

Еще был футбол, в который мы гоняли в оратории всякую свободную минуту. Надо признать, салезианцы придавали футболу большое значение, за что я буду им всегда благодарен. Во время матча, когда обычная жизнь останавливалась, вонючие подростки и чистенькие, хмурые служители Бога наконец достигали взаимной гармонии.

Если использовать слово, которое им очень дорого, – все были этому “сопричастны”.

А потом каждый год наступал апофеоз. Духовные упражнения. Усилия священников в очередной раз разбивались об отчаянный витализм некрасивых прыщавых подростков. Они стремились привести нас к Богу кратчайшим путем; нам же был известен только путь, включающий поездку на служебном лифте в отдаленном монастыре, путь к запретному, на последний этаж, где в гулкой тишине красовалась вывеска, при виде которой мы от удивления раскрывали рты: “Монахини-затворницы”.

Тут наша храбрость таяла без следа. Мы опрометью мчались вниз, потому что знали: никогда в жизни мы не будем готовы к близкой встрече с квинтэссенцией запретного – с монахиней-затворницей.

Ох уж эти неизвестные и загадочные создания, чудища, живущие тишиной и молитвой. Прекрасные тени, о которых мы судачили и которые питали наши болезненные фантазии. Мою фантазию. Разлитую на страницах книги, которую вы сейчас прочитаете.

Паоло Соррентино

Бремя Господне

Главные действующие лица

Ленни Белардо, молодой папа, взявший имя Пия Тринадцатого

Кардинал Анджело Войелло, государственный секретарь

Кардинал Озолиньш

Кардинал Агирре

Кардинал Кальтаниссетта, старейший из кардиналов

Бернардо Алонсо Гутьеррес, монсеньор, впоследствии кардинал

Федерико Аматуччи, помощник кардинала Войелло

Валенте, помощник папы

Сестра Мэри, духовная мать Ленни Белардо и Дюссолье, а