Заблуждения - Агата София
– Не Вас. Я знаю таких как Вы, – это было сказано Наташей примирительным и, пожалуй… также снисходительным тоном.
Мне снова стоило промолчать, но… это было невыносимо, в конце концов, иногда годится и шоковая терапия.
– Может Вы объясните свои слова, Наталья?
– Вы не замужем, – и прежде чем я успела расхохотаться ей в лицо, она продолжила: – Даже если Вы формально замужем, Вы – не замужем. Вы – одна. Самодостаточная, неуязвимая уже оттого, что закованы в броню «Знаю, как правильно». Вы уяснили истину раз и навсегда. А знаете в чем она, Ваша истина? Она – в середине! Середина – это то, что Вы признаете. Среднее состояние – удобное для социума и единственно возможное для его же удобства. Выше – талант, ниже – слабоумие и так во всем. Все, что не является близким по духу середине вызывает неприятие в лучшем случае, а в худшем – отвращение. Середина – это домашние тапочки, они умиротворяет душу.
– Минуточку, минуточку. Это все… спорно, хоть и не бессмысленно, но какое отношение это имеет к Вашему заявлению…
– Как это было, Ира… Геннадьевна? Как это было тогда, давно? Он вас разочаровал, бросил, променял, предал? Только честно, Ира! Я вижу таких как вы – вас слишком много в этом городе. На ваших лицах – интеллект, развитый выше надобности. У вас нет мужчины, потому что вы не видите равного себе, вы любого заткнете за пояс после пяти минут беседы. Вы жизнь положили на то, чтобы подняться над мужчиной, стать на ступеньку выше. И поиски счастья вы заменили чувством абсолютной гармонии в себе. Эта снисходительность на вашем лице… неприятна! Она выдает в вас либо несчастливую женщину, либо… психолога… по недоразумению.
– К Вашему сведению, Наталья, да, я – психолог!
– Не сомневаюсь! Стать психологом со скрытой мотивацией разобраться самой в себе, зарабатывая деньги на других – это очень по-вашему. Потому что когда женщина молится на середину – а это ваш бог – она перестает быть женщиной, но и не становится мужчиной. Она – среднее и это убило бы ее, если бы не удовлетворило. Вас – удовлетворило, и Вы стали апологетом середины.
– Какой сумбур!
– Когда Вы рыдали, рыдали отчаянно в последний раз? Вы помните, когда это было?
– Странный вопрос, при чем тут…
– У меня с ним такая же разница в возрасте, как у этой певицы, с обложки. Мы могли бы любить друг друга, если бы не эта ваша давящая на все середина. Мы пытались спрятаться от нее. Но она вползала в душу, как едкий дым вползает в дом через самые маленькие щели! Мы расстались, потом соединились… Потом снова расстались с полным ощущением, что связаны ужасно крепкими путами! Это… тяготит, но это – жизнь! Жизнь, а не кокон, в котором Вы находитесь, и Вы полагаете, что он незаметен для других.
Я поежилась.
Пожала плечами.
Что я могла ей возразить. Она не прицеливалась, а попала в самую точку.
Минуту или чуть больше мы обе делали вид, что никакого разговора не было: я листала журнал, совершенно не в силах заставить себя вникнуть в содержание или хотя бы остановить взгляд на какой-нибудь конкретной картинке. Я не смотрела на Наташу, то есть не смотрела на ее лицо. Я делала вид, что читаю, и в таком положении я могла видеть только нижнюю часть ее тела: она несколько раз поменяла ноги, закидывала одну на другую – и только.
– Сколько до… А! Ладно! Наверное, сейчас поедем уже, – Наташа опять достала из сумки свой телефон и стала нажимать кнопки, чтобы его включить.
У телефона засветился экран и тут же раздался звонок. Наташа вздрогнула, словно обожглась и чуть не выронила телефон из рук, впрочем, тут же отключила звук у телефона, убрала его в сумку и положила на нее руки. Телефон глухо гудел и вибрировал – чуть вздрагивали ее пальцы, когда ее ладони заскользили по кожаной поверхности, разглаживая ее, пожалуй, даже ласково, будто успокаивали.
– М-м… не успела посмотреть! Сколько до отправления? – она посмотрела на меня: бессмысленная улыбка, рассеянный взгляд – слишком странно – наивное выражение сковало ее лицо, делая его подобным маске. Мне стало не по себе.
Это… это не было театром, это было… легким помешательством, сумасшествием. Наташа бессознательно защитилась этой гримасой от боли, принесенной ей не отвеченным звонком.
– Наташа, это ведь… он?
– Он, – ответила она, не поменяв ни позы, ни выражения лица. Она словно застыла – губы только шевельнулись. – Не думала, что он узнает так быстро. Я оплатила билет его картой. Это было машинально. Последнее время у нас опять было все общее и…
– По-моему, – видя ее состояние, я «включила профи» и начала фразу твердым уверенным тоном, но, внезапно, сама не знаю, что меня дернуло, посмотрела в окно. У колонны, чуть прислонившись к ней плечом, стоял молодой мужчина. Его не было здесь раньше, я уверена, что запомнила бы его, когда глядела на перрон из окна купе. Он был вызывающе хорош собой. Ничего по отдельности, но все вместе: все, во что он был одет, его расслабленная поза: он явно никого не ждал и не провожал (что странно на вокзале), мягкая бородка (нечто большее, чем модная щетина, но куда более приятная при прикосновении, насколько я это помню), чуть вьющие волосы и глаза… сверкающие гневом глаза, смотрящие прямо на меня.
Я отшатнулась от окна.
– Ну, собственно, еще пара-тройка минут, и… – я не знала – сказать ли ей.
Наташа все также сидела напротив, глядя на меня, но теперь с удивлением. А потом она перевела взгляд, посмотрела в окно. Она увидела его, но ничего не поменялось в ней.
– Наташа! Иди к нему! Сейчас же! – я подумала это или прошептала, но сама немало поразилась своим словам.
– Знаете, Ирина, – протянула Наташа певуче, словно боясь резким голосом разрушить выражение своего
