Заблуждения - Агата София

Наташа встала резко, волчком скрутившись вокруг собственной оси, так, что я не успела уловить – скользнул по мне край ее одежды или мне это только показалось, и в следующую секунду ни ее сумки-саквояжа, ни ее модной прически, ни ее самой уже не было в купе.

Я не смогла себе потом объяснить, отчего стоило Наташе покинуть купе, я почувствовала как бы вмененную мне кем-то за нее ответственность.

Совершенно не стесняясь своего интереса, а лишь с целью удостовериться, что Наташа успела сойти с поезда и это действительно тот, о ком она говорила, я заняла позицию наблюдателя у окна.

Она подошла к молодому мужчине быстро, почти подбежала, но он даже не оторвал свое тело от колонны, к которой стоял прислонившись. Он явно ничего ей не сказал – я бы увидела, если бы его губы зашевелились. Наташа уронила дорожную сумку, а может просто бросила ее под ноги. Я видела ее в профиль: она также молчала. Он поднял ее сумку и, повернувшись к ней спиной, пошел по платформе. Я тут же пересела на Наташину полку, иначе мне бы не удалось больше ничего увидеть: Наташа стояла несколько секунда, глядя как он удаляется, а потом поспешила за ним, догнала и взяла его за свободную руку. В этом жесте было нечто трогательное и детское.

Он тут же развернулся, опустил ее сумку на асфальт и схватил Наташу в объятия. Вероятно, он целовал ее. Я видела только спину Наташи и его руки. Они то обхватывали ее талию, то взлетали к плечам, голове, зарывались пальцами в ее волосы, исчезали, прикасаясь вероятно к лицу, этого я уже видеть не могла.

Поезд все еще стоял. Минута, другая… Какие они разные, эти минуты: внутри поезда и во вне его. У меня застучало сердце, будто не Наташу сжимали в объятиях его руки, а меня.

Поезд тронулся, и я очнулась: возможно, я наблюдала эту сцену несколько дольше, чем позволяет профессиональная этика, и неважно, что никто этого не видел, достаточно, что я сама знаю это, «знаю как правильно», но…

MC Разблокировка сенсоров

В моменте, в коем желанное до наваждения, нежное, манкое всей смутой сознания тело женщины оказалось в руках мужчины, ему сделалось сладко. Сладкого он не мог терпеть с детства, но сейчас это была единственно понятная ему ассоциация.

Тело ее – мармелад, нежно-упругий, тающий под его пальцами, зовущий прикоснуться к нему губами и еще черт знает что! В мужчине, прямо внутри живота, возникла дрожь безобиднее ряби от ветра на далеком озере, но амплитуда ее стала увеличиваться и подниматься выше, к диафрагме, к легким, мешая дышать.

Проскользнувший в сознании страх смерти от неминуемого удушья, затмила радость предвкушения обладания, и такое тягуче-приятное осознание обретения сокровища.

В голове туманились облака, ноги отрывались от пола, но тут он, неожиданно для самого себя, вспомнил другую женщину. В его воображении, эта другая взошла на крыльцо и остановилась в проеме двери деревянного дома, где они проводили свое первое упоительное лето. Она делала какие-то несуразные «па», высвобождая ступни ног из обуви, которую носила обычно в саду. Руки ее были заняты, в них она держала плетеную корзинку, полную малины. Чтобы сохранить равновесие, она чуть прижалась плечом к косяку двери. Наверное, она улыбалась, солнце светило ей в спину – лица ее он не видел, но улыбка была в ее голосе:

– Я собрала малину. Ты же не пьешь молоко?

– Нет

– Вот сейчас и выпьешь! Один стакан молока с малиной, и ты поймешь как много в жизни ты упустил!

Небо зашлось ярко-синим.

– Твою мать, – изрек мужчина, почуяв себя Y-хромосомным Адамом

– У меня нет матери, – парировала митохондриальная Ева.

– Ах, да, вот в замут мы попали, мне даже не на кого свалить твою нелогичность.

– У меня есть отец, если что.

– Мой отец, на секундочку! Ты, женщина, призываешь меня тянуть на отца?

– Ну раз матери – то нет, какой выбор?

Сны. Свадебное одеяло невесты

Я его спросила, не страшно ли ему, что теперь я стихи не для него пишу.

Он подобрался телом, стукнул меня по руке, не больно, а зло и бессмысленно.

Ах, горе, горе, что мне поделать с тем, что было все равно жаль его, что ощущала, что он в угол загнан, или нет, как будто на эшафот взошел гордо и смело и вдруг досада его обуяла, что все-все эти(никчемные) люди жить останутся, а он уйдет сейчас в ничто, а они, не могущие оценить дар, идущий от солнца, будут греться(незаслуженно) под его лучами.

Я его фантазировала. Правильно, в этом ошибки нет: не о нем фантазировала, а – его. Да сколько много…много.

Он был совесть моя, царь, не в золоте пришедший, а в кроссовках, промокших насквозь, и словами, пропитанными правдой от лжи неотделимой, смущал мою жалость к нему.

Если бы можно было убрать все декорации, диваны, суши и Пуэр, я бы стерла помаду и прижалась бы к его джемперу исключительно для того, что бы плакать. Я бы плакала долго и сладко, я бы плакала в дождь, во все дожди, которые мы были вместе.

Он бы ждал моих слез, я бы хотела, что бы он ждал моих слез, но я слишком хорошо помнила, что он их не любил.

Он спрятался за декорации, диваны, суши, Пуэр и стал упрекать меня в том, что у меня "своя" правда, и я уже хотела сказать, что его правда тоже " своя", но вдруг вспомнила свой сон под утро и не стала ему возражать.

Должна была быть свадьба и сбежала невеста. Жених побежал её искать, он кричал и звал невесту по имени, которого я не запомнила. На перекрестке пожилая женщина, будто его поджидала – вызвалась помочь: бросилась к стоящим тут же мусорным бакам и вынула из одного одеяло, сказав (она опустила глаза при этом), что это свадебное одеяло невесты.

Странный сон, это было мое одеяло, под которым я спала.

Женщина подозвала жениха и показала ему, что нашла под одеялом. Прямо по грязной картонке, прикрывавшей мусорные мешки, были разбросаны золотые украшения: кольца, браслеты, ожерелье, с вправленными в него крупными камнями, отчаянно и не к месту сиявшими. Несомненно, все эти украшения принадлежали невесте.

А жених отвернулся, помрачнел лицом и сказал, что невесту больше искать не надо.

Он никогда не любил, когда я вот