У смерти шесть причин - Саша Мельцер
Из Бьерна будто вырывается бес – меня забавляет, как он активно носится по залу, без усталости тягает штангу и весело скалится, преодолевая препятствия. Эрлен, все еще не привыкший к нагрузкам, еле волочит ноги. Я устало плюхаюсь на скамейку и прямо майкой вытираю пот с лица. С подбородка даже капает. Мышцы приятно тянет – давно Эдегар нас так не гонял.
Мы делаем еще несколько подходов, и, наконец, звучит финальный свисток. Я облегченно падаю прямо на пол, так и не добежав до последнего препятствия на кроссе. Растягиваюсь рядом с конусом, переворачиваюсь на спину и блаженно улыбаюсь, мечтая только о душе, но потом слышу громкий топот и легкий скрип подошвы кроссовок о винил. Кто-то останавливается рядом с моей головой, и над лицом нависает Мадлен.
– Напоминаю, что сегодня твоя очередь собирать инвентарь, – деловито замечает он, зачесывая рыжевато-русые волосы назад. Они тоже влажные. Подрываюсь и оглядываюсь – никого уже нет, все толпой ринулись переодеваться. Недовольно цыкаю и корчу гримасу, на что француз лишь смеется. – Вильгельм, в прошлый раз убирали за тебя. Сегодня без вариантов.
С Мадленом спорить бесполезно. Тяжело вздыхаю и еще некоторое время лежу, растянувшись на полу в окружении конусов. Сердце только начинает замедлять бег, а голоса вдалеке смолкают, и скоро хлопает дверь раздевалки, окончательно заглушая веселый смех Бьерна. Я вслушиваюсь в тишину – она кажется звенящей и привлекательной, ничего ее не нарушает, и я стараюсь не дышать, лишь бы не потревожить момент. Глаза закрываются будто сами собой, но сердце сбивается с ритма, когда рядом с головой падает конус, оглушая ударом. Резко распахиваю глаза и сажусь, воровато оглядываюсь и не понимаю, почему инвентарь упал – в зале нет сквозняков.
Конус жалобно катится по покрытию, потом останавливается. Поднимаюсь и продолжаю оглядываться. В зале, кажется, пусто, но я нутром чувствую чье-то присутствие – становится холодно, кровь словно медленнее течет по венам, обдает сначала изморозью, потом острым жаром.
Он сидит на трибуне.
Он смотрит не на меня – мне в душу.
Желудок скручивает спазмом, и я чуть ли не падаю на колени.
Страх парализует, я не могу выдавить ни слова, только затравленно смотрю на Юстаса и шумно дышу через рот. Тишина больше не баюкает, не окутывает, она колет сотней игл, страх от нее разливается по коже. Он ухмыляется – паскудно и гадко, – а потом сцепляет руки в замок и вальяжно откидывается на спинку пластикового неудобного кресла.
Я будто на арене, проигрываю гладиаторский бой, а он с живым восторгом за этим наблюдает.
Хлопаю себя по щекам, но видение не пропадает, только меняет позу – забрасывает ногу на ногу. Усмешка с губ не исчезает, и я жалобно всхлипываю. Слез нет – это рвется изнутри, из горла, даже страх не может задушить этот всхлип.
– Что ты хочешь? – с трудом выдавливаю я, пока он продолжает на меня смотреть.
Юстас как живой. В той одежде, в которой ушел утром в тот роковой день. С той же прической. С тем же дерзким хитрым прищуром. Мне так страшно.
Он ничего не говорит, и я не знаю, умеют ли мертвые разговаривать. Зажмуриваюсь, надеясь, что это мое больное воображение и Юстас исчезнет, но сколько я ни пытаюсь протереть глаза или согнать пелену морока, капитан остается на месте. Только смотрит, не говорит ничего, а мне, наверное, будет легче, если он скажет, зачем пришел.
Подрываюсь на ноги, а в зале становится все холоднее. В мокрой от пота майке мерзко, она липнет к телу, мурашки бегут уже не только по спине, но и по всему телу. Уговариваю себя, что это мираж, но слышу смешок. Ледяной, наглый, как перед решающей подачей на последнем матче прошлого чемпионата, которую ни один из соперников не смог принять. Так жестко и издевательски смеялся только Юстас, больше никто.
Бегу к двери, пока в спину летит еще один смешок, я выскакиваю в коридор и плотно закрываю дверь, боясь, что капитан просочится через нее. Но никого нет, пульс шумит в ушах, я задыхаюсь от парализующего ужаса и на миг прикладываюсь к косяку, пытаясь поймать ртом воздух. Как только глотаю его слегка, бегу к раздевалке, бросив и инвентарь, и уборку. Я не закрыл зал. Надеюсь, что в раздевалке или душевой есть еще кто-то, к кому Юстас побоится приходить, но никого не оказывается, даже медлительный Мадлен уже ушел. Опять теряюсь во времени – сколько же я пролежал в зале?
Не иду в душ, не переодеваюсь, не обуваюсь. Просто хватаю куртку и ключ от комнаты, прямо в форме выбегаю на улицу и сразу жалею об этом. Мороз покусывает голые влажные колени, одежда лишь слегка спасает от холода, а тонкая подошва кроссовок особенно сильно скользит по льду. Ноги разъезжаются, я поплотнее запахиваю пуховик и оглядываюсь на окна зала. Вряд ли там кто-то есть, но мне все равно мерещится силуэт – с вихрами волос, мужественным профилем, волевым подбородком и сильными плечами. Резко отворачиваюсь и накидываю на влажные кудри капюшон, потом быстро скрываюсь за поворотом. Меня встречает аллейка из голых темных деревьев, которые сухими кривыми ветками тянутся к небу. За каждым из них будто прячется Юстас, и я стараюсь не смотреть по сторонам.
Меня приводит в себя только оклик охранника, что сидит на входе в общежитие.
– На улице минус, парень. – Он окидывает взглядом мои голые тощие ноги. – Так и пневмонию заработать недолго.
Пневмония – последнее, что меня заботит. Я с трудом выдавливаю улыбку, вру, что в раздевалке отключили горячую воду, чтобы не показаться совсем странным, и шмыгаю в сторону лестницы. Пятый этаж и комната встречают приветливым теплом. Запираюсь на три оборота ключа, но не знаю, остановит ли Юстаса дверь.
Сет третий
Сон не идет.
За окном темно, но ясно – горошины звезд приклеены к небу, светят слабо, только их не хватает, чтобы озарить комнату. Я разглядываю звезды, лежа на боку, и стараюсь не
