Риск - Лазарь Викторович Карелин
Старуха позвала, льстиво вымаслив голос: — Кмициц, детка, появись на минуточку. — Она пояснила: — Кмициц — это наш кот. Читали «Потоп» Генрика Сенкевича? Так вот, бесстрашный рыцарь из этого романа подарил свое славное имя нашему, тоже бесстрашному, коту. О, это характер! Я не верю, что мы умнее кошек и собак. Глупистика! Они нас умнее. А уж в людях разбираются, как никто из людей. Кмициц, родненький, припожалуй к нам на минуточку. Вот, если появится, значит принял вас. А если где-то укрылся, то… Смотрите, вышел! Доверчиво идет! Надо же, сразу доверился!
Кот, бесстрашный этот рыцарь Кмициц, выгибая спину, потягиваясь, — дрыхнул где-то после ночной охоты, — вышел из дверей, вступил в столовую, приблизился без страха к Удальцову. Белый кот без единого пятнышка, пушистый в меру, с хвостом султаном. Поражали его ярко-синие глаза. Никогда не встречал Удальцов кошек с такими синими глазами. Да еще не прижмуренными, а круглыми, изучающими. Удальцов быстро наклонился, подхватил кота. Тот дался и даже — диво дивное! — заурчал, сразу подружившись с сильными руками.
— Потрясена! Изумлена! — вскричала Ядвига Казимировна. — Не могу поверить! Кто вы, нет, кто вы! Наш Кмициц никого так не встречал. — Она задумалась, вдруг опечалившись, сказала тихо: — Вот видите, и ему недостает мужчины в доме. — Встрепенулась. — Что ж, пельмени не умеют ждать. Сели, открывайте ваш драгоценный флакон!
И тут послышались в передней шаги, отворилась дверь и встала в дверном проеме молодая женщина.
Кот вырвался из рук Удальцова, кинулся к ней, вскинулся на ее руки. Да, встала в дверях молодая женщина. Не изумила красотой, не была и нарядна. Волосы у нее были схвачены в пучок, без затей прическа. Обыкновенная, не без пригожести молодая женщина. Но вот улыбнулась. Осветилось лицо. Что за лицо? Сразу стало все необъяснимым в лице этой женщины. О таких лицах не судят, красивы ли они, почему красивы. Обвораживающим стало ее лицо. Только великие живописцы умели схватывать это обворожение молодых женских лиц. Из былого женщин. Из времен, когда были рыцари, когда звонкими были колокола церквей, а древние ныне соборы только еще возводились.
— Бабушка, — сказала женщина, входя, минуя Удальцова, почти и не взглянув на него, была она занята своим Кмицицем, который сразу пригрелся в ее руках, зажмурился. — Милая моя, что это ты придумала? Жилец? Господи! Такой нарядный! Такой столичный! Будет ли ему хорошо в нашем скучном доме? Здравствуйте, — обернулась она наконец к Удальцову. — А я директор местного музея Пушкина. Смотрительница, если точнее. Вы читали Пушкина? Можете хоть одну строчечку из него произнести по памяти?
— Читал. С ходу не могу. Ну, «и сказал он ему с укоризною»… и так далее. — С этой женщиной сразу стало трудно разговор начинать. Но понял сразу, что с ней лучше всего быть откровенным.
— Я путеец, мастеровой всего лишь. — А начал сразу врать про себя.
— Допустим, — кивнула она, сразу же не поверив ему, еще разок вскользь оглядев. — Сейчас присоединюсь к вам.
Она вышла из комнаты, кот увязался за ней. Шел, выгибая спину, рыцарски с гонором сопровождая. У порога двери стал ждать. Вскоре его хозяйка вернулась, за миг какой-то успела поменять себя, умылась, причесалась, сменила кофточку. Она вошла быстро, знала, что ее ждут, не хотела, чтобы ее долго дожидались. Села к столу, подставила бабушке тарелку, но подождала, когда бабушка положит сперва пельмени гостю.
А гость, а он все поглядывал на эту молодую женщину, понимая, что в ней нет ничего особенного, что и некрасива уж очень, разве что свежа, и что хмуровато у нее лицо, если не улыбнется вдруг. Но она улыбалась иногда, быстро, мимолетно, изумительно сразу хорошея.
Пельмени были хороши, наверное. Удальцов как-то неумело их ел. Он в смущении пребывал, в несвойственной ему неловкости. Флакон с уксусом вот опрокинул. Виски наливал, переливая через край, драгоценную эту жидкость зря тратил. Он не глядел на Дануту, но выходило, что и вообще ни на что не глядел, как-то задумчиво действовал, непослушны были его руки.
Отобедали. Данута спешила вернуться в свой музей. И была она за столом неразговорчива. Ела, улыбалась изредко, какие-то короткие фразы роняя, чтобы уж совсем не молчать. И старуха тоже как-то примолкла, в себя, в свои мысли удалилась. Только кот завязывал разговор, позволяя к себе обращаться, пельмени ему на блюдечке выложили, он попробовал из вежливости, вольготно вскочив на стол. Был не стеснен этот кот, шастал по краю стола, впрочем, зная, что дальше по столу ему нельзя.
Отобедали. Данута поднялась, заторопилась. Спросила:
— Вас наш город заинтересовал? Успели что-то понять про него?
— Вы даже не познакомились толком, — сказала Ядвига Казимировна.
Удальцов вскочил, представился:
— Вадим Иванович, путеец. Из Москвы. Впрочем, это неважно.
— Не скажите, — улыбнулась Данута. Умела она и насмешливой быть в улыбке. — Анна Сергеевна Чуклинова. Дома, у бабушки, зовусь Данутой. Тоже, кстати, из Генрика Сенкевича имя. Кончила в Свердловске университет. Филолог. Вот работаю в местном музее Пушкина. Между прочим, он у нас старинный, скоро будет сто лет ему. Мой предок в столетнюю годовщину Пушкина основал тут этот музей.
— Наши предки тут много чего основали, — погордилась Ядвига Казимировна. — Попросите Дануту, она вам покажет город. У нас есть замечательные соборы. Как в той же Первопрестольной.
— Не такое уж достижение, — сказала Данута. — Повтор. Впрочем, и повторить можно на свой лад. Что еще вам надо знать обо мне, если уж моя мудрая бабушка ввела вас в наш дом? Не зря же, не из денег же. Мы не бедны, Вадим Иванович. Я даже и по нынешним временам состоятельная женщина. Вот еще, два года назад мой муж погиб во время экспедиции в тайге. Тут, неподалеку. Что еще?
— Данута! — скорбно окликнула ее бабушка.
— И еще…
— Данута, прошу тебя! — Ядвига Казимировна умоляюще свела ладони.
— Хорошо, не все разом, — кивнула Данута и пошла к выходу. — Проводите меня, Вадим Иванович, — обернулась. — День славный, солнечный разгорается. Это не часто у нас.
Удальцов глянул на скорбно вытянувшуюся старуху. Та кивнула ему.
