Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

Катя пожала плечами. Они с Таточкой порой почитывали книжки про шпионов, и всякий раз смекалка простых советских граждан приводила их в изумление. Таточка еще обладала клинической настороженностью, а Катина способность замечать что-то подозрительное была равна нулю.

– Вряд ли они будут со мной церемониться, просто заберут, да и все, – вздохнула она.

– Что ж, тогда я быстро об этом узнаю.

– Вы тогда сразу откажитесь от меня.

– Соображу, что делать, – бросил Стенбок, – ладно, не будем гадать, а займемся лучше насущными вопросами. Скажите-ка мне, любезная супруга, есть ли у вас деньги?

– Есть.

– В самом деле?

– Да, Александр Николаевич. Я устроилась на службу.

– Правда?

Катя коротко рассказала о своих утренних приключениях.

– В туберкулез? – нахмурился Стенбок. – Довольно опрометчивый шаг.

Катя пожала плечами:

– Кто-то же должен работать с этими пациентами.

– По моему глубокому убеждению, туберкулезным больным в нашем климате делать нечего. По выявлении заболевания их надо немедленно направлять в санаторий в подходящей местности, а не устраивать тут санаторий для туберкулезной палочки. Чтобы она резвилась, крепла и напрыгивала на всех подряд. Черт возьми, Катя, мне было бы спокойнее вас содержать, чем знать, что вы каждый день дышите бациллами в ленинградском климате, который и без этого благоприятствует развитию чахотки.

Слова эти показались Кате неприятны, хоть и были продиктованы искренней заботой. Она встала и сказала, что ей пора идти.

– Я провожу. – Стенбок потянулся за шинелью.

– Что вы, не стоит беспокоиться.

Процедив сквозь зубы, что будет выглядеть очень странно, если они уйдут из академии порознь, Стенбок распахнул перед нею дверь.

В молчании они дошли до гардероба, где нянечка злобно поглядывала на одиноко висящее на крючке Катино пальтишко и швырнула ей его с явным намерением присовокупить парочку нелестных слов, но тут подошел Стенбок, взял пальто, и нянечка осеклась.

Он помог ей одеться, подал руку, и они вышли из тяжелых дубовых дверей как настоящая пара.

Долгий, полный событий день, начавшийся, как казалось Кате, в незапамятные времена, подходил к концу. Ночь разливалась еле заметной каплей тьмы по акварельным ленинградским сумеркам, последние черные ноздреватые сугробы таяли на глазах, и наползающий с реки туман нес в себе надежду.

Это был промозглый, пасмурный вечер, туман подходил все ближе, сгущался вместе с темнотой, и, казалось, захватывал, растворял в себе город. Кате вдруг показалось, что она спит или перенеслась куда-то в царство призраков, и Стенбок, спокойно и молча шагающий с нею рядом, это тоже призрак.

Наверное, она просто устала и переволновалась за день, вот и все.

Катя думала, что он проводит ее только до трамвайной остановки, но Александр Николаевич вскочил в вагончик вслед за нею и доехал до самого дома. Молчание было тягостно, а о чем с ним говорить, Катя не знала, и всю дорогу оба сосредоточенно смотрели в окно, будто никогда не видели стоящих вплотную темных домов с высокими узкими окнами.

Около парадной Александр Николаевич наконец простился с нею, наказав быть внимательной и осторожной, на службе соблюдать технику безопасности и ни в коем случае не стесняться обращаться к нему за помощью.

– За любой помощью, Катя, будь то материальная или какая-то иная, – подчеркнул он холодно, по-старомодному склонил голову и удалился.

Только войдя к себе в комнату и сняв пальто, Катя поняла, как устала. В сущности, ничего не делала, но слишком много событий нес в себе этот бесконечный день.

От усталости и новых впечатлений Катя не заметила, что в кухне ее примус сдвинут на самый краешек стола.

* * *

Муру вызвали на бюро райкома. Теоретически она могла бы и не ходить, все же райком – не тот уровень, на котором должен оправдываться партийный лидер организации всесоюзного масштаба. С другой стороны, завод Красный Путиловец, ныне Кировский, тоже организация всесоюзного значения, и ничего. Бегают секретари в райком, каются как миленькие. Нет, не стоит обострять, а то сразу навесят какой-нибудь ярлык, уклонистки там или зазнавшейся, благо таких штампов в партийных органах целый арсенал на любой случай.

Было еще очень противно идти на бюро вот почему: ей не сказали заранее, в чем она провинилась, по поводу какой конкретно оплошности ее собираются «проработать». В сущности, мелочь, пустяк, но очень унизительно. Будто они помещики, а она дворовая девка, которую неопределенностью угрозы заставляют вспомнить все свои прегрешения. Раньше тоже бывало всякое, и у отца в кружке тоже «разбирали» товарищей, если они имели неосторожность оступиться, но всегда им заранее сообщали суть претензии, чтобы они могли оправдаться, если обвинения несправедливы, или хотя бы осознать свои ошибки и искренним раскаянием вернуть доверие товарищей. Во всяком случае на публичную порку это никогда не было похоже.

Ей же просто позвонили из райкома и равнодушно бросили, что в четверг ждут к восемнадцати ноль-ноль на заседании бюро, где будут рассматривать ее вопрос. Когда Мура робко поинтересовалась, в чем именно заключается вопрос, трубка буркнула: «Придете и узнаете», и немедленно разразилась длинными гудками.

Звонок раздался в понедельник, и до четверга Мура терялась в догадках. Черт возьми, по партийной линии она чиста, как ангел! Если, конечно, коммунисту дозволительны такие выражения. Ни одного слова отсебятины, ни единой собственной даже самой крохотной точечки зрения, ни звука критики генеральной линии. Все выверено по линеечке, извилины в голове лежат ровненько, как строки передовицы «Правды». На партсобраниях и общих собраниях коллектива она только эту передовицу и пересказывает максимально близко к тексту. Докладчики у нее тоже проверенные, от врачей Бесенков, который просто любит звук своего голоса и готов хоть тысячу раз повторять одно и то же, от среднего медперсонала восходящая звезда Антипова, которая в своем карьерном рвении скорее язык себе откусит, чем сболтнет что-нибудь не то. Больше никто на трибуну не рвется, руководителей лучших подразделений приходится силком на нее затаскивать, чтобы рапортовали о своих достижениях, и всем видно было, на кого должен равняться коллектив.

Господи, да все заняты настоящим делом, лечат людей! Мысли только о медицине вообще и о пациентах в частности. Все же в академические клиники поступают в основном сложные случаи, которые не сразу раскусишь. Иногда несколько дней врачи головы ломают, прежде чем поймут, чем болен человек и как его лечить. Все силы уходят на работу, и умственные, и физические, на себя, на семью остается самая крошечка. Константин Георгиевич иногда так устает, что ужинать не может, жена делает ему воду с вареньем, которую он выпивает уже в полусне. И сама Элеонора