Сценаристка - Светлана Олеговна Павлова
Особенно Зою бесила фраза «Понаписали мне тут».
Понаписали мне тут. Какие-то абстрактные демонические ОНИ, всегда во множественном числе. Ей было обидно за всеобщего собирательного сценариста — который, пусть и работает в связке с группой таких же страдальцев, но всё-таки начинает из ничего, из пустоты, с белого листа. И режиссёр, и оператор, и художник, и кастинг-директор, и редактор стартуют из уже обозначенной точки. У них есть материал. Бездарный, тупой, не выдерживающий критики, но материал. База, фундамент, определённый путь от А до B. Они знают, что пусть и плохо, но что-то да отснимется на выходе. Автор же, принимаясь писать, не знает, а получится ли на выходе хоть что-то вообще; не знает никогда. Это как ощущение стопы, проваливающейся в пустоту, в отсутствие тверди, безмозглый ты баран. Зоя решила, что, когда вырастет и станет крутой, за фразу «понаписали мне тут» будет увольнять к чёртовой матери.
На очередной правке «не глядит, а смотрит; у нас не урок литературы!!!!», Зоя подумала, что хочет выкинуть свой компьютер в окно. А потом, чтобы поддержать себя фактом проделанного роста, открыла свои первые домашки.
Это было так плохо.
Ленивые ходы с закадровым голосом, объясняющим происходящее. Персонажи, говорящие так, словно вышли из романа «Грозовой перевал». А иногда — из фильмов соцреализма. Все женщины похожи на главную героиню сериала «Дрянь». Особенно понравилось предложение: «У Оли внутри клокочущая буря, но на лице ничего не написано». Зоя засмеялась в голос. Спасибо, что не «графиня изменившимся лицом». И как бедной актрисе это сыграть? Вспомнила, как преподаватель тогда спросил её ровно то же самое, а она обиделась.
Она продолжила читать старые этюды с мазохистским удовольствием. Увиденное вызывало много чувств: от неловкости до умиления. А потом приходила гордость. Какую работу я проделала, думала Зоя.
Особенно сильную перемену Зоя заметила между текстами, написанными до и после первого опыта работы на площадке.
Что такое «Таня одевается» на бумаге? 13 букв, половина секундочки. А на деле одеться — это вообще-то время. Пока не увидишь разницу вживую, не поймёшь. Хотя папа вот вечно хвастается, что до сих пор может как в армии — «пока спичка горит»…
На площадке она тогда была никакой не сценаристкой, конечно. Просто знакомая девочка с учёбы, работавшая скрипт-супервайзером[13] на съёмках рекламы, приболела и попросила Зою её подменить. У Зои к тому моменту был опыт работы скриптом, на учебных проектах — паре короткометражек и одном тизере. Слово «учебный» она на встрече с продюсером, правда, опустила. Учебный — это 2–3 смены, а реклама — 4–5. Невелика разница. Да и кутерьма такая из-за горящих сроков, не до выяснения нюансов, так говорила себе Зоя.
Выдрессированная корпоративными буднями, Зоя к «нетворческой» работе относилась хорошо — с пониманием, что инвестирует в будущее. Продюсер зауважал Зою и даже начал звать в другие проекты. Подружку, получается, подсидела. Она себе потом долго не могла этого простить.
Но в тот момент Зоя не особо рефлексировала. Ради кино она была готова не то, что идти по головам — быть может, даже топить котят и отрывать им их маленькие пушистые лапки. Зоя была заряженной, ненормальной, одержимой. И сумевшей не растерять при этом всём скрупулёзность, дотошность, терпеливость, нездоровую педантичность, а проще говоря, задротство. Она хорошо понимала, что в нынешнем «давай быстрее абы как тяп-ляп» мире такие качества — козырь. На этом и выезжала.
Как-то раз снимали рекламу кофе с участием одной известной актрисы. Ей плохо давалась финальная реплика: «Кофе „Клариссия“ — любовь с первого глотка». На пятнадцатом дубле Зое стало казаться, что она наконец попала в любимые «Трудности перевода».
Работа была действительно тяжёлой и требующей дикой сосредоточенности. Иначе не уследить за тем, чтобы в разных дублях одной и той же сцены был такой же свет, такое же положение рук, такая же тень, такие же отражения, блики и уровень жидкости в стакане. Зачем-то художник придумал, чтобы актриса пила из прозрачной посуды, — и они здорово намучились, протирая подтёки и следы пальцев. Фотографируя на свой айфон отснятые сцены (пересматривать запись на плейбэке, ясное дело, никто не даст) и бесконечно их приближая, чтобы рассмотреть на предмет ошибок, Зоя чувствовала, как у неё начинает течь крыша.
Со временем Зоя научилась концентрировать внимание настолько, что однажды заметила: в очередном дубле отпечаток помады на чашке отличался от помады актрисы после перегрима. И сумела не только обнаружить проблему, но и предложить решение (по итогу сделали подсъём, как героиня красит губы уже новой помадой, и вмонтировали его в тело ролика). За это и замеченную в кадре синефоль[14] продюсер даже обнял Зою. Сказал, что она «сэкономила им много тысяч рублей на затирке».
Зоя втайне от всех романтизировала свою жизнь в новом, уже не офисном, но — хотелось верить — киношном статусе. Сомнений не было: съёмки манили людей, заставляли сворачивать головы, заглядывать в актёрский вагончик, превращаться в ротозеев. Зое казалось, что о такой жизни мечтают все.
И ей нравилось думать, что она теперь — этого всего полноценная часть. Пока что маленькая. А потом будет большая. Что-то такое она себе представляла, заливая сладким чаем невыносимо говняный остывший кинокорм.
Просто ещё один рывок.
Ещё один маленький рывок.
Так получалось, что, даже когда в квартире не было никого, вдвоём Зоя с Яном всё равно не оставались. Музыка всегда была рядом: незримо, но явственно. Чтобы хоть как-то приблизиться к Яну, приходилось «ловить» его у инструмента. Зоя просила: поиграй мне Чайковского, Шопена. Душе хотелось знакомых нот. Он поднимал крышку рояля и играл Скрябина. Говорил, надо тренировать аккордовые скачки. Это было невыносимо.
И всё-таки музыка отзывалась в Зое. Поднимала божественное. Утрамбовывала незначительное и суетное. И она прощала всё.
Видимо, с фортепиано складывалось лучше, чем с дирижированием. Репетиции в театре шли тяжело. Ян презирал оркестр за ошибки и нежелание работать на износ, которые называл «ленью». А оркестранты над ним посмеивались, не уважали и вряд ли воспринимали всерьёз. Что может быть страшнее для лидера?
Перед важными мероприятиями и репетициями он часто сидел с закрытыми глазами, будто медитируя. Говорил, что пытается поймать пение ангелов. Ещё он часто говорил: прости, нет времени.
Времени на свой канал с интеллектуальными мемами у него, к слову, хватало. Иногда Зоя пересылала их в чатик с той самой уехавшей подругой Ирой и её мужем Стасом и писала: «нужна пояснительная бригада». Почему не напрямую Стасу?
