Другая ветвь - Еспер Вун-Сун

99

— Мы делаем все возможное. У нас бывали подобные случаи. К счастью, положительная динамика — тоже часть ежедневной жизни больницы. Есть неплохой шанс на то, что он полностью поправится.

Ингеборг нравится врач — его седые волосы оттенка стали, зеленые глаза и приятный голос, — но внезапно она понимает, что этого не случится. Что Сань умрет, а она останется одна с детьми.

Она смотрит на толстую перьевую ручку, лежащую на столе, точно посредине между ней и врачом. Ручка кажется дорогой. «Нет денег» и «денег нет». Только когда ты беден, то понимаешь разницу. Ингеборг договорилась с пекарем на Энгхавеплас, что он будет откладывать для нее черствый хлеб, с мясником — что она станет покупать у него кости для супа. У детей нет носков, а она ежедневно ходит в Эресуннскую больницу, а потом обратно до Вестербро. Она разговаривает с медсестрами и врачами, до того как заходит к Саню, потому что он не следует их советам и предписаниям. Это касается всего — от еды и лекарств до одежды и отдыха. Испытывают ли они то же, что испытала она? Его красивое золотистое тело осязаемо, но как человек он совершенно неуловим.

В последнее время бывают моменты, когда Ингеборг кажется, будто никогда она не была ближе к Саню, чем во время их первой встречи, когда они стояли у чугунной решетки в Тиволи, каждый со своей стороны, и он подарил ей кузнечика, сложенного из бумаги. Но печально ли это? Как бы понять то, что должно понять?

100

Саня наполняют одновременно радость и отвращение, когда Ингеборг с детьми навещают его в больнице. Ему помогают спуститься из туберкулезного отделения на втором этаже вниз, в больничный парк. Усаживают на скамейку и укутывают плечи серым одеялом с буквой «Э»; медсестра уговаривает его придерживать одеяло у груди и горла. Кажется, что колени сделаны из стекла. И руки тоже. Сань наблюдает за медсестрами с высоко уложенными волосами, в длинных светлых платьях, подпоясанных на талии. Он смотрит на других пациентов, шаркающих по дорожкам или собирающихся группкой у какой-нибудь скамейки. Он встречается с семьей здесь, чтобы уменьшить риск заражения. Все понимают: чем дальше от него, тем лучше. Это имеет смысл, но дело не только в этом. Иногда Саня настолько отягощает вина, что ему трудно хоть что-то сказать. Он знает, что они пришли сюда пешком с Даннеброгсгаде, потому что у них нет денег на трамвай. Он смотрит на ножки Фроде, на маленькую Тейо, на их поношенную одежду в заплатках. Детям не хватает самого необходимого, а он валяется тут целыми днями. Ему не удалось позаботиться о них в должной мере. Еда, одежда, крыша над головой — всего этого недоставало. Все эти годы он был тупым и упрямым мечтателем не от мира сего. Но хуже всего, что он не уверен, успел ли воспитать в них людей. Сань смотрит на синяки и ссадины старших мальчиков и понимает, что они могут быть от чего угодно. Но от чего все же? Сыновья ничего не говорят, а он не спрашивает. Он видит горе в глазах Тейо, видит малыша Фроде, который сидит на траве неподалеку и наверняка думает: «Кто этот человек?»

Они приходят к нему, запыленные, вспотевшие и падающие от усталости. Сань разглядывает их снова и снова, одного за другим. Арчи, который всегда выглядит так, словно торопится куда-то. Герберт, считающий себя другим, но во всем похожий на него, Саня. Тейо, которая настолько полна любви, что ее слова звучат как песня. И наконец, Фроде, о котором он так никогда не узнает, что он за человек. Сань закрывает глаза.

Он надеялся, что не поймет сказанного врачом, но понял его слишком хорошо: врач старался говорить ясно и отчетливо. А когда его перевели в общую палату, не объяснив причин, он прекрасно понял почему. Кроме него, здесь еще четверо — четыре безнадежных случая. Трое мужчин и мальчик девяти-десяти лет. Они могут лежать и кашлять друг на друга до самого конца, и никто ни от кого не заразится.

Другие пациенты в палате разглядывают его. Сань вспоминает пьяницу, который однажды ударил его прямо на улице. Подобное он всегда воспринимал спокойно. Во взглядах соседей нет враждебности, скорее в них светится удивление.

— Кто ты? — спрашивает мужчина с покрытым морщинами лицом и длинными желтыми зубами.

— Меня зовут Сань Вун Сун. А как вас зовут?

Человек не отвечает, но кивает, будто он просто хотел убедиться, что Сань — не галлюцинация.

В палате говорят очень мало — на это не хватает ни голоса, ни сил. Каждое предложение может закончиться долгим кашлем, рвотой кровью и одышкой. Но Саня это устраивает.

В помещении только одно узкое окно в частой раме. Однажды утром койка мальчика рядом с Санем оказывается пустой, и его койку передвигают ближе к окну. Опершись на пару подушек, он лежит так, что ему видно ясень в парке, похожий на тот, что рос на заднем дворе на Лилле Страннстреде. На этом дереве медленнее, чем на других, начинают лопаться почки, из которых появляются маленькие зеленые пучки листочков, похожих на перья. Когда светло, Сань уверен, что различает за деревьями и железной дорогой, по которой проносятся с грохотом поезда, мазок морской синевы.

Ему хотелось бы больше детей, но не суждено. Часть из них умерли. Оге, Соня и еще один малыш сразу после войны, о котором они никогда не говорят. Ветер несет по дорожке пару зеленых листочков. Садовник постриг кусты уже после того, как Сань в последний раз был в парке.

— Ты хорошо ешь? — спрашивает Ингеборг.

— Дай подумать, — отвечает он.

Ингеборг стала сутулиться, в углах рта залегли морщинки, спускающиеся к подбородку с ямочкой, веки еще больше отяжелели. Она стала чем-то напоминать черепаху и в то же время кажется еще красивее, чем была.

Он поднимает руку.

— У того дерева, что видно из окна, есть ствол и корни, верно?

Как такое возможно: тело — пустая скорлупа, и все равно в нем нет места для воздуха?

Ночь за ночью Саню снится, что он давится или его душат — снегом, стеклом, подушкой, шапкой, кисточками, мясом, песком, рулоном ткани, пучками соломы, шнапсом, угрем.

Иногда он просыпается от звука собственного хриплого дыхания. Его легкие будто играют незнакомую ему мелодию. Но