Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

Катя улыбнулась ему в ответ, радуясь, что возвращается в привычную больничную жизнь.

Кадровичка, строгая дама лет шестидесяти (вообще Катя успела заметить, что в целом здесь сотрудники были сильно постарше, чем в академии), производила впечатление настоящего «дворянского отродья» и с пониманием отнеслась к Катиным анкетным трудностям. Дождавшись, пока старшая уйдет и они останутся в кабинете вдвоем, кадровичка посоветовала Кате всюду, где только возможно, писать «сведениями не располагаю». Она росла на руках у Тамары Петровны, про которую, учитывая многолетний труд на благо советской власти, смело можно писать «из служащих», а про мать и отца сирота имеет право ничего не знать. Про родственников мужа и говорить нечего. Если он не счел нужным познакомить молодую жену со своим семейством, то откуда она узнает? Не приснятся же они…

«В изложении своей биографии проявите разумную сдержанность, ибо проверки к нам редко заглядывают. Туберкулеза боятся», – заметила кадровичка вполголоса.

«Ну да, – подумала Катя весело, – от микобактерии наганом не отмахнешься».

К трем часам дня Катя была уже полноправным рабочим человеком, даже со спецодеждой и талонами на усиленное питание.

Словно отвечая Катиному настроению, вдруг распогодилось, тучи расползлись, открыв сильное мартовское солнце. Оно заливало белым светом оконные стекла, искрилось в слежавшихся остатках сугробов, рассыпалось в лужах. Люди поднимали лица к небу, будто не знали, откуда идет этот яркий свет, щурились и улыбались.

Свернув в переулок, Катя увидела, как по тротуару бежит, бурля и сверкая, ручей, и какой-то малыш самозабвенно прыгает у самых его истоков.

От вида этой искрящей радости у Кати навернулись почему-то слезы на глаза, но она быстро взяла себя в руки и поверила, что жизнь-то, черт возьми, налаживается! После витания в облаках у нее наконец появляется почва под ногами. Есть работа. Причем опасная, можно сказать, передовая медицины. Без крайней необходимости партия и НКВД на эту передовую, похоже, не суются. Доносчики и стукачи есть везде, но все же… Чтобы работать с туберкулезом, надо быть честным и самоотверженным человеком, а эти качества плохо сочетаются с доносительством. Короче говоря, есть хороший шанс избежать внимания органов. Правда, заразиться туберкулезом тоже шанс неплохой, но, с другой стороны, от этого не застрахован никто и нигде. Если соблюдать санитарно-эпидемиологический режим, то все обойдется. Конечно, в туберкулезе своя специфика работы, которую она пока не знает, но старшая обещала поначалу ставить ее на общехирургические операции. У больных туберкулезом случаются и аппендициты, и прободные язвы, и все что угодно, но от всех недугов они должны лечиться в специализированном стационаре. Поэтому здесь есть отделение общей хирургии, в которой Катя после работы с Воиновым неплохо ориентируется, так что нянчиться с ней не придется. А в свободное время будет приглядываться и потихоньку входить в курс фтизиохирургии.

Ах, если бы можно было пойти в библиотеку академии, там столько пособий и руководств на эту тему… Но она больше не сотрудник, ее не пустят.

Но в академию все же надо сходить. Не хочется, ах, как не хочется, ноги не несут, но надо явиться в оперблок и попросить прощения за свое внезапное бегство. Естественно, Татьяна Павловна не простит, и даже приблизительно понятно, что она скажет, но придется это перетерпеть. Перенести заслуженное наказание, иначе этот незакрытый долг так и будет висеть, изматывать душу.

Остановившись возле коммерческого магазина, Катя прикинула, сколько у нее денег в кошельке. Если учесть, что она теперь рабочий человек с небольшой, но постоянной получкой и талонами на усиленное питание, то выходит не так уж и мало. Много даже выходит, Таточка не скупилась, снаряжая любимое дитя в дорогу.

Немного конфузясь своего перелицованного пальтишка, Катя вошла в магазин и купила большой кулек разных конфет, не из самых дорогих, но и не дешевых.

Раз принято угощать коллектив при увольнении или другом важном событии в жизни, то и ей надо так поступить.

Катя вошла в академию, чуть горбясь от стыда и остро жалея, что больше не является частью этого прекрасного, уже ставшего родным организма. Она была убеждена, что сотрудники презирают ее за позорное бегство и при встрече не станут это скрывать, однако все знакомые, кого она увидела по дороге в оперблок, здоровались с нею прохладно, но приветливо, как всегда, будто она и не увольнялась. Операционная сестра Катя играла в их жизни очень скромную роль, и до ее жизненных перипетий им было мало дела.

Возле дверей в операционную Катя остановилась. Посторонним вход в святая святых клиники строго запрещен, а она теперь именно посторонняя здесь. Не воспользоваться ли этим предлогом, чтобы удрать, а конфеты просто передать через нянечку?

К счастью, судьба не дала ей смалодушничать. Дверь распахнулась, и из нее вышла Татьяна Павловна собственной персоной.

Сердце Кати сжалось, но старшая вдруг широко улыбнулась:

– Катя! Какими судьбами!

– Хочу извиниться…

– За что?

– Уволилась так резко, подвела вас.

– Ой, Кать, не бери в голову, – отмахнулась Татьяна Павловна, – все мы люди, все всё понимаем…

Сердце предательски екнуло. Неужели приходили все-таки из НКВД за нею?

– В каком смысле? – спросила Катя сипло.

– Любовь для женщины превыше всего. А когда такой жених, так не только про службу забудешь…

– Простите, пожалуйста, – повторила Катя.

– Тем более мы давно видели, к чему все идет! – старшая лукаво засмеялась.

– Да?

– Ну конечно! Шила в мешке, знаешь ли…

Катя подала Татьяне Павловне кулек с конфетами:

– Возьмите, пожалуйста. От чистого сердца.

– О, так у нас девичник намечается?

– Я просто так…

Но Татьяну Павловну было уже не остановить. Она стремительно сбегала за ключом от заброшенной аудитории, расположенной в торце оперблока, но куда можно было войти не через стерильную зону. Аудитория была маленькая, неудобная, и из-за своего расположения на отшибе избежала ремонта, так и осталась напоминанием разрухи двадцатых. От стен пузырями отходила краска, оставляя причудливые наскальные рисунки, в которых человек с воображением мог угадать бизона или кита, парты были почти все разломаны, частично на дрова, частично просто так, учебные плакаты с видами кишечного шва и схемами кровоснабжения внутренних органов пожелтели и выгорели, но продолжали стойко нести свою вахту в простенках. Из-за какой-то архитектурной ошибки здесь всегда было холодно, поэтому занятий давно не проводили, и сестры оперблока использовали это помещение для собраний и таких вот стихийных сборищ, какое намечалось сейчас.

Катя сбегала за кипятком, Татьяна Павловна достала из секретной тумбочки чашки и стаканы и отправила делегата во второй оперблок