У смерти шесть причин - Саша Мельцер
«Кажется, Юстас жив».
Или еще хуже: «Кажется, Юстас стал призраком».
Я не хожу на занятия уже второй день, мне сложно просто умыться, не говоря уже о том, чтобы слушать лекции по древнескандинавской литературе или норвежской словесности. В голове пустота звенит каждый день – ее заполняют только разговоры Бьерна и Сандре, которые приходят после занятий и делают проект: они оба учатся на правоведов, да еще и на одном курсе. В такие моменты я заворачиваюсь в одеяло посильнее, натягиваю его почти до ушей и отворачиваюсь к стенке. Они не лезут ко мне пока, но я точно знаю, что скоро начнут – хотя бы перед завтрашней тренировкой. Мне нужно на нее настроиться – взять себя в руки. Принять контрастный душ, впервые плотно поесть, может, выйти на пробежку и намотать пару километров вокруг академии по хрусткому снегу. Пока об этих планах я только мечтаю – лежу на смятой простыне, пялюсь в потолок, а под подушкой безостановочно вибрирует телефон.
– Тебя там зовут. – Сандре врывается в комнату один. Он рано, занятия в это время еще не заканчиваются. – Нора приехала. Собирает вещи Юстаса. Если ты хочешь что-то взять…
– Хочу. – И только это может поднять меня с постели. Я наспех умываюсь, одеваюсь в повседневную одежду: форма валяется в моей комнате, так и не пригодившаяся мне ни разу с похорон.
Академия кажется чужой. Все вокруг галдят, но мне настолько безразлично, что я даже не смотрю по сторонам. Машинально переставляю ноги по ступенькам, поднимаясь на свой этаж. Долго прислушиваюсь, пока стою у двери комнаты, но ни всхлипов, ни рыданий изнутри не доносится. Вообще ничего. Тишина. Может, Нора уже ушла?
Но она в комнате, методично складывает вещи Юстаса в большую спортивную сумку. Рядом стоит еще одна, уже забитая доверху. Шкаф стремительно пустеет – все полки капитана уже вычищены от его вещей, остались висеть лишь несколько пиджаков и спортивная форма.
– Вильгельм. – Нора слабо улыбается мне, как родному сыну, а после заключает в объятия. Я теряюсь немного, но быстро беру себя в руки и тоже обвиваю ее за пояс. Мы стоим так какое-то время и молча поддерживаем друг друга, Нора кладет подбородок мне на плечо и, кажется, все-таки плачет. Не знаю, что сказать, поэтому глотаю все слова поддержки и просто молчу, глажу ее по спине, пытаясь выразить все сожаление в касаниях.
Мы не говорим всю ту чушь, что несут обычно.
«Он будет жить в ваших сердцах».
«Он бы не хотел, чтобы мы плакали».
«Он оберегает нас оттуда».
– Ты можешь выбрать все, что ты захочешь, солнышко. – Нора гладит меня по кудрям, ласково целует в висок, и я чувствую, как от нее легко пахнет вином и пряными духами. Киваю с благодарностью и мягко отстраняюсь, достаю из шкафа белую спортивную форму с красным номером тринадцать и фамилией «Лауритсен» на спине. С полок достаю несколько книг, одну из которых дарил ему я, и кладу на свою кровать. Из тумбочки вытаскиваю йо-йо и статуэтку викинга, забавные носки с волейбольными мячами и турнирную медаль за прошлый год.
– Можно? – почти шепотом спрашиваю я.
– Все, что захочешь, – отзывается Нора, продолжив упаковывать вещи. Решаю помочь ей, складываю свитера, все еще не утратившие запах бывшего владельца, бережно убираю пиджак. Наконец, сумки сложены и ждут у выхода, а мы присаживаемся на кровать Юстаса.
– Приезжай на каникулы, – говорит она, все-таки поднимаясь. – Буду тебе очень рада.
Знаю, что никогда этого не сделаю, но зачем-то киваю.
Сет пятый
Череда допросов казалась нескончаемой – полиция была в академии в обед, детектив – ближе к вечеру. Нас дергали с занятий, с тренировок, из комнат и из библиотеки, стало казаться, что уже не укрыться от пытливых пронзительных взглядов, нескончаемого шелеста бумаги и скрипа ручек, от хриплого недоверчивого покашливания, за которым наверняка прятались смешки.
Завтра мы отъезжаем в Тронхейм, чтобы побороться с их командой за пару очков в квалификационном этапе. Эдегар задерживается, уточняя последние вопросы по поездке, а мы сидим в зале. Должны, конечно, разминаться, но всем не до этого. Бьерн задумчиво крутит в руках скакалку, изредка щелкая ей об пол, и я сосредотачиваюсь на этом звуке, заглушая мысли в голове. Их слишком много – полиция предсказуемая, они спрашивают все по шаблону, а вот детектив задает каверзные вопросы, перед которыми я теряюсь.
– Нам надо решить кое-что важное, – тянет Мадлен, перебрасывая мяч из руки в руку. Мне кажется, что его вообще не заботит происходящее – он флегматичен, спокоен, растягивает губы в лисьей улыбке и точно хорошо спит по ночам, выглядит свежим и отдохнувшим.
– Например? – хмыкает Бьерн, пытаясь дотянуться до Мадлена скакалкой, но тот уворачивается, показывает блокирующему средний палец и крутит на указательном мяч. Тот, конечно, со звонким звуком падает на оранжевый винил.
– Мы не можем играть без капитана.
Замираю, как змея перед броском, прищуриваюсь и нервно стискиваю ткань шорт. Она тянется слегка, поэтому не трещит под крепкой хваткой пальцев. Мне тяжело даже думать о новом капитане – кажется, никто из нас не справится с этой позицией лучше Юстаса. Он честностью, волей и смекалкой заставлял нас побеждать – иногда жестко, иногда мягко, но он к каждому стремился найти подход. Вообразить кого-то вместо него я не мог. Оглядываю всех: Эрлен тупит взгляд, Бьерн неслышно прыгает на скакалке, Мадлен продолжает крутить мяч, Сандре лежит рядом на матах, а Фьер неподалеку подтягивается на турнике, вмонтированном в стену.
– Может, Вильгельм? – робко подает голос Эрлен, но я не слышу в нем ничего, кроме желания выслужиться.
– Кудряшка? – тянет Бьерн, а потом плюхается на маты между мной и Сандре, который тихо шипит от того, что ему придавливают ногу. – Кудряшка не лидер.
– Не называй меня кудряшкой, – возмущаюсь я, толкая его в бок
