Риск - Лазарь Викторович Карелин
Отприседался, размялся, вышел из каюты и — обмер. В такую сразу синеву вшагнул, в такой простор неоглядный. В легкие ворвалась сила, вздохнулось радостно, до боли почти. Задохнулся даже. Простором задышал.
Пароходик шел Камой, но уже к другой реке выходил. Тут, на встрече двух рек, широко было, берега были едва обозначены, да и притаивались еще в тумане рассвета. Но и солнце начало себя где-то, на краешке неба казать, еще робея во всю силу прорваться лучами.
Пароходик плавно шел. Но был в таком необъятном просторе, что страшно за него стало. Как это он может, маленький совсем, плыть в раздавшихся этих водах, под небом, набухшим солнцем? Как не устрашился?
А потому не устрашился, что тут вокруг было все ему родным. По своей воде шел пароходик, по родной, когда Кама сливала воды с Колвой, когда одна река была могучей, а другая, пенясь, гребешки нагоняя, была своенравной. Свиданка у них сейчас происходила, полюбовно сливались.
И ты, человек, умытый брызгами, стоя на борту, дыша ветром с небес и рек, ты, человек, маленький, запуганный, себя теряющий, ты — ободрись, заживи с умытой душой.
Рванулось, а вот и рванулось с небес солнце. И сразу обузилось пространство, но проглянулся на высоком берегу Колвы сам город. Берег высок был, причал шел понизу, берег возносился. И сразу открылись глазам в крестах храмы. Их много было. Считать стал, сбился. На иных еще старые и тусклые засветились кресты, а все же и в своем от века свечении живя, на иных уже в позолоту кресты были обряжены. Но колокольни в небо тянулись древние, купола были пристарены годами, веками, стены были еще не обихожены новой побелкой. Все равно, красота плыла над городом, соборами украшен был город на крутом, высоченном встав берегу. Опять разжалась душа.
Их пароходик пришвартовался у подножья города. Покинув суденышко, Удальцов сразу в гору зашагал и сразу припомнил остров Капри. Там тоже надо было в гору подниматься, ступив на пристань. Высоко над морем стоял белый и великолепный городок. Но к нему шел эскалатор. А здесь были какие-то стертые из камня ступени, много ступеней, нелегок был путь и для сильных ног.
Удальцов оглянулся. Из пароходика, такого на воде маленького, все шли и шли пассажиры. Все были навьючены, горбились под узлами. Приметил он и своих собутыльников в кепках-аэродромах. Измучивались парни, волоча непомерных размеров тюки с урюком. Он пообождал их, стал помогать, подхватив один из тяжких тюков. Ни слова не сказали кавказцы, только большеглазо посмотрели на него, благодаря глазами. Шли, шли и взошли. Расстались, обменявшись рукопожатиями. Без слов. Слова были не нужны, мужчины расставались.
Сразу за ящиками, бочками, какой-то ненынешней поры укладкой товаров, открылась городская площадь. Круг обширный в обступи древних лабазов. Красного векового кирпича, мелкого, не нынешнего века, да и не прошлого, а позапозапрошлого. Насмерть сцепились кирпичик с кирпичиком, хотя и были кое-где по бокам лабазов побиты, изранены. Стены были побиты, а прочная сила в них жала. И город сразу прочным показался. Не красивым, не занятным своими строениями, да занятных домов и не видно было, из крупных бревен древних были стены, но крепкими были, надежными. Окна все в цветочных горшках на подоконниках, окна маленькие, северного прореза, чтобы тепло сберегалось. Лето тут было помечено цветением акации, как и в Соликамске. Но холодновато еще было. Лето тут не началось еще, ветер был студен, с реки налетал, из тайги, где еще не истаил снег. И все же цвела буйно акация, в молодую ударившись яркую желтизну. Дышалось тут тоже вольно, свежим был воздух, будто и с небес ниспадал.
На Капри, когда сходил с эскалатора, сразу перед глазами возникали монахи и ослики. Монахи были в черных сутанах, перепоясанные обыкновенной веревкой. Таков был суровый, нищенский устав доминиканцев. Босые, в грубых сандалиях. А ослики зато были в нарядных шляпах на ушах, в красных сбруях, балованными казались. Но и монахи были жирны, щекасто-высокомерны. Они, как и ослики, стояли на пристани для туристов, богачей со всего света, хвастали своеобычностью островка для миллионеров.
Там не было машин, там ходили пешочком, но мимо витрин с ювелирными дорогими безделушками. Ходили все больше старухи седокудрые, простенько одетые, совсем простенько, вот только с браслетами и серьгами на многие тысячи долларов.
Здесь, у пристани Трехреченска, старухи торговали луком, крошечной редиской — сумели все же вырастить на севере своем. Тут и киоски были с водкой, с винами, все с теми же, что и на пароходике, сомнительными, мутными напитками.
Бедно одет был люд. Донашивали свои наряды, купленные еще при Брежневе, а то и при Сталине.
Там, на Капри, старухи-миллионерши, чтобы старым их телам было вольготно, тоже ходили в ситчиках. Но вот браслеты… кольца… серьги…
У здешних, даже и молодых женщин, в ушах что-то такое тоже висело, но грошовое что-то. Раскосых было много, русские, может быть, но с зырянской прорезью глаз. И милые были лица у молодых женщин, прорези эти их не портили. Напротив, в прижмур, в загадочку вводили. Редко прямыми у молодых женщин были ноги, скорее кривоватые, не длинные. Впрочем, и у тех, у женщин на Капри, были кривые ноги. Но то были старухи.
Надоело сравнивать. Не на Капри он. У себя он тут, у себя. Вот в чем милота. И спина не знобит, страха нет. Вот в чем радость.
Разгорался день,
