Риск - Лазарь Викторович Карелин

— Сколько же?

— Страшновато молвить, не поверишь.

— А все же?

— Пять лет стоит. И еще простоит до будущего века.

— Нет, мы ее сейчас распечатаем, — сказал Удальцов. Радостно сказал, потому что уж этот-то напиток не мог быть подделкой, не мог сразу в гроб загнать.

— Такие деньги! — вскрикнули-всхлипнули матросики, восхитясь.

— По случаю знакомства. Ну!

— Ты кто? — спросил капитан, насупливаясь. — Из каких таких департаментов?

— Удальцов я, сказал же. Фамилия, выходит, велит. Добывай, добывай, Глушаев, бутыль.

— Не отравимся?.. — Капитан пребывал в недоверии. — Гарантирую. Такую оплетенную бутыль нельзя подделать. Ладно, если деньги без счета, отведаем. По глоточку.

Капитан зашел за стойку, достал из шкафчика нарядную в соломенной оплетке бутыль, царственную, обширно-пузатую, с золотистым содержимым. Выставил на стойку, недоверчиво наклонил, разглядывая. И матросики склонились, изучая. И даже два кавказских человека, следивших за разговором, снялись с места, подошли, стали изучать бутыль, поцокивая уважительно.

— Для всех стаканы! — приказал Удальцов. — За знакомство!

Шесть граненых, щербатых стаканов тотчас встали в рядок на стойке.

Открывать бутыль надлежало угощающему. Удальцов и открыл, сильными пальцами вытянув раздавшуюся, великолепную пробку из первосортного пробкового дерева. С какой-то цифирью пробка была, с печатью фирмы. И сразу в каюте разлился дух привораживающий. Заморский, милый, вкрадчивый. Солнцем будто посветило.

— Жаль пить, — сказал капитан, когда Удальцов первому ему протянул щербатый стакан. Он поднес стакан к губам, занюхался, задумался.

Всем налил Удальцов. Разумеется, и кавказским людям. Они благодарно приняли стаканы, они узнали мигом, принюхавшись, этот дух изумительный, оценили, скупо покивав.

— Виноград горный, — сказал тот, кто был постарше.

— У нас в Карабахе тоже есть такой букет, — сказал второй.

— Пить надо маленькими глотками, — сказал первый.

— Не сразу глотать, — сказал второй.

— Поехали, кунаки-товарищи! — повеселел Удальцов и выпил, но так как-то запросто, без уж очень-то большого почтения. Глотнул, и все.

Все выпили, чуток подумали о своем, поискали оценку вину.

— Слабоватое, — сказал капитан. — Но душу угревает.

— К водке подводит, — сказал один матрос.

— Но тогда чем-то надо закусить, — сказал второй матрос.

Старший из Карабаха — вон откуда эти двое — ничего не стал говорить. Он пошел в угол, где громоздились тюки с Кавказа, порылся там и сразу вернулся с маленьким бочонком, тяжело побулькивающим в его руках.

— Чача, — сказал он. — От нас. Не виноград, тутовка. Тоже солнцем пахнет.

— Градусов шестьдесят? — спросил Удальцов.

— Приблизительно. Туда-сюда. Водка — дрянь, если сравнить.

— Знатный напиток, — сказал Удальцов. — А вот его надо пить с осторожностью. Почти спирт. Но с гарантией.

Старший из Карабаха стал цедить в стаканы, вынув затычку из бочонка. Споро работал, ни капли не утерял. И пока разливал свою чачу, в каюте такой вдруг разлился аромат, такая сильная сила переборола тут все прочие запахи, что вправду солнцем запахло, да еще таким, когда слепнешь от сияния.

— Пить тоже надо маленькими глотками, — посоветовал второй из Карабаха. — И подумать про своих близких. Как они там?

— Приступим, — сказал Удальцов и попытался задуматься, поднося стакан к губам. Но мыслей не было, тоска в нем жила. И все же, все же — вырвался вот на волю, удрал от страха. Стал поглатывать эту расплавленную жидкость, стал входить в мир иной, в свободу, что ли.

Все выпили, отдышались. Умели собравшиеся у стойки и спирт глотать, не в диковину им была крепость чачи, но все же нельзя было просто так пить эту чачу, надо было ее запивать слабенькой жидкостью из Италии, что и было торопливо сделано.

— Тоже свой аромат имеет, но слабей, — сказал капитан. — Каждому свое. Повторим?

— Повторим, — сказал Удальцов. — Каждому свое.

И верно, точнее не вымолвить. Он по Каме сейчас плывет, мотает его, за стеклами каюты мгла от навесного ливня, но ему полегче стало на душе, поспокойней. Чача спалила губы, а ему это в радость.

— Хорошо плывем! — сказал он радостно. — А хариусы там еще ловят на спиннинг в вашем Трехреченске?

— Я налима багрю, — сказал капитан. — С факелом.

— А мы с братаном на перемет берем, — сказал один из матросов. — Спиннинг или там багор — это маленький улов.

— Им, вишь, на рынок надо рыбу волочить, предприниматели, — сказал капитан. — Новые русские.

— Они? — усмехнулся Удальцов.

— Будут. Охотка есть. Растащат наши места. И вот, с Кавказа стали наведываться. Я не осуждаю, всем надо на хлеб иметь. Но… растащат наши места заветные.

— Мы только урюк продавать хотим, — сказал старший из Карабаха. — Витамины. Вам тут нужно. Выгода совсем маленькая. Дорога трудная.

— А у себя почему землю не обрабатываете? — строго спросил капитан.

— Война, дорогой. Мины на полях.

— Война — это плохо, — сказал капитан. — Повторим?

Старший карабашец опять нацедил в стаканы свою пламенную чачу. Повторили. И по-новой взорвалась эта чача в каждом, кто отпил. На новую ступень, что ли, возвела отпивших. Туда, где у каждого жила своя грусть. И все, отпив, как-то разом опечалились. Даже молодые матросы вдруг задумались.

— Потом легче станет, — сказал старший карабашец. — Три настроения дарит чача. — Еще по стаканчику, легче станет.

Он снова нацедил чачу, снова все выпили, заспешив в третье настроение.

Верно, повеселели вдруг. Но и запьянели сильно. И уже итальянское легкое винцо, солнцем осиянное, стали пить небрежно, мало в нем стало для пьющих солнца.

Заговорили сразу все, не выслушивая друг друга. Загалдели.

Удальцов вышел на корму, где в лицо волна сразу хлестанула. Дождь поредел. Небо стало высиниваться. Дышать на корме было трудно, воздух пронзал первозданной свежестью. И брызги с реки то и дело касались лица. Стало странно на душе. Вспоминать начал, что-то такое, что было в жизни хорошим. А что? Вспоминалось наплывами, но о чем-то счастливом в жизни. Вот и стал он сейчас тут, на Каме, на корме суденышка, на краткий миг всего, счастливым. Разжалась душа.

6.

Он привык, вернее, не отвык еще спать на узких жестких скамьях, таких самых, что тянутся вдоль бортов десантных самолетов или вертолетов. И он улегся, рюкзак подтянув, как любимую женщину, к животу, нашел себе место на скамье, потеснился кто-то. И заснул. Не пьяный, но все же чача себя не могла не оказать, да еще вперемешку с итальянским коварным винцом, — нет, не пьяный, а даже вот счастливый. Никто тут его не узнал, не окликнул, морща лоб, мол, где-то я вас видел, по телеку, вроде бы. Да, помелькал дурачина, отдал дань этому ящику-обличителю. Думал, что набирает популярности на всяких там «круглых столах», а набирал лишь врагов, завистников, светился лишь.

Спал недолго. Раз такая скамья, намявшая бока, так и иная тоже привычка возвратилась. В