Другая ветвь - Еспер Вун-Сун

— Тогда, думаю, я смогу везти коляску.

82

Солнце постепенно все больше показывается из-за зданий на боковой улице, и его лучи медленно скользят по залу. Он знает их путь и не двигается с места, стоя посреди ресторана. Солнечное пятно так и не доходит до его босых ног. Отсюда оно поднимается, удаляется, темнеет.

Если бы я только мог, я бы пронес тебя через вечность, о которой говорят мудрецы.

83

— Где ты?

Ингеборг относится ко всем переменам в Берлине как к чему-то, не имеющему к ней никакого отношения. Она приходит к выводу, что ситуация обостряется и на ее острие гнев, страх, горе, демонстрации, ссоры, драки, протесты против одного и борьба за другое, выбоины на улицах, ослы вместо автомобилей, женщины вместо мужчин, дети вместо женщин. Женщины валят из фабричных ворот, женщины говорят «нет» в кабинетах, женщины работают шоферами и кондукторами. Солдаты, вернувшиеся с фронта, — это калеки, тенями крадущиеся вдоль стен, словно улицу вот-вот накроет дождь снарядов. Они ведут беседы со своими погибшими товарищами или потерянными частями тела, как тот вон безносый солдат.

Ингеборг окидывает себя взглядом — ей кажется, будто она стоит на коленях и не в силах подняться. Она видит детей, которые, смеясь, по очереди натягивают на голову противогаз — бесформенный, словно мучной мешок с двумя маленькими иллюминаторами; видит дрожки, безнадежно застрявшие в яме величиной с кратер. Все вокруг холодное, серое, покрытое грязью, конскими яблоками и обрывками бумаги. Луна-парк закрыли и устроили на его территории лазарет; заработали фабрики протезов, чтобы делать деревянные ноги и стальные руки; уличные фонари не зажигают; кабачки и бары закрываются из-за нехватки спиртного, рестораны — из-за недостатка еды. Вместо этого процветает черный рынок. Она видит, как мужчина в кепке, согнувшись, спешит прочь со свертком, из которого свисают крысиные хвосты. Видит сапог, стоящий посреди дороги, пока пожилая дама не хватает его и не прячет под пальто, которое тоже не может быть ее собственным, потому что слишком длинно и полы его метут улицу. Она видит стоящую на улице женщину, которая плачет, спрятав лицо в ладони. Пустые площади и улицы, заполненные только черными полчищами мух, будто весь город — это гниющий фрукт, а Ингеборг — зрительница, которая не знает, плакать ей, смеяться или аплодировать при виде всех этих сцен.

— Я больше так не могу.

— Что загст ду?[33]

Герберт вопросительно смотрит на нее. Ингеборг отрицательно качает головой.

Когда у нее родились дети, она окончательно перестала видеть себя со стороны. Теперь она начала говорить сама с собой. Она раз за разом ловит себя на том, что бормочет что-то, что у нее вырываются какие-то слова.

— Соня, — говорит она.

— Почему мы должны кого-то терять? — говорит она.

— Потому что то, что у нас остается, может быть важным, — говорит она.

— Соня, — говорит она.

— Почему ты говоришь Соня? — спрашивает Герберт.

Ингеборг будто только сейчас осознает, что бродит с Гербертом по Берлину. Они побывали на Хоэнцоллерндамм: по пустому рынку гулял ветер. Там было больше нуждающихся людей, чем товаров. Никакого запаха мяса и рыбы. То, что осталось, отвезли в город на тачках. Единственное напоминание о жи вотных — сухие остатки конского навоза, пылью носящиеся в воздухе. Все безумно дорого. Здесь продают соленое моржовое мясо. Они никогда не были так бедны с тех пор, как жили в подвале в Копенгагене. Посетители не приходят в ресторан. У людей нет ни денег, ни времени, ни желания. Ингеборг находит яблоню за городом. Она срывает десять яблок, два для каждого из мальчиков, два для Саня, одно для Тейо и одно для себя. Когда она снова приходит два дня спустя, все яблоки с дерева оборваны. Теперь сетка Ингеборг кажется легкой. Она поднимает ее и заглядывает внутрь, не имея понятия о том, что увидит. Три луковицы и репа. От голода у нее кружится голова. Свою порцию еды она отдает детям. Голод вгрызается в нее до самого пищевода, и все же она не хочет есть. Каждый день то же самое и в то же время совершенно другое.

Внезапно позади нее раздается взрыв. Ингеборг ощущает воздушную волну шеей, и мгновение она уверена, что Берлин бомбят. Осколки впиваются в ее лодыжку. Она оборачивается и видит развороченный тротуар: земля рассыпалась по обломкам плитки. Тут она понимает, что это разбитый цветочный горшок. Зеленое растение сломалось и лежит, наполовину погребенное под землей. Она поднимает голову и смотрит на возвышающийся над ними дом, но ничего не видит. Никакого открытого окна. Никакого лица. Никакого Entschuldigung[34]. Смотрит на черный шлем волос на голове Герберта, на землю на его ботинках. Ясно, что он ничего не понимает. Растение в горшке будто свалилось прямо с неба. Ингеборг снова задирает голову и смотрит не только на серый фасад здания, но и на синее небо. У нее пересохло во рту, кровь колотится в висках. Что-то в ней ломается, такое у нее чувство. В ухе раздается щелчок, а потом гул, словно мимо проносится скорый поезд. Потом все стихает и звуки вокруг раздаются отчетливо и ясно. Она слышит голос Герберта.

— Мама, — говорит он, — что-то фель[35]?

Ее пальцы сжимают ручку Герберта.

— Нет, — слышит она свой собственный голос. — Который час?

Она хотела спросить, какой теперь год.

Если время ускоряется, когда у тебя рождаются дети, оно прекращается, когда теряешь ребенка. Она подсчитывает в голове. Прошел уже почти год. Пятнадцатый сменился шестнадцатым. Закончилась битва при Вердене, но после смерти всегда приходит время еды, и каждую ночь Ингеборг лежала без сна в окружении Саня и четверых детей. Она чувствовала удары своего сердца и думала, сколько их понадобится, чтобы она устала настолько, что смогла бы заснуть.

Теперь она впервые думает о Соне иначе. В последнюю неделю жизни лицо Сони стало похожим на лицо старушки, сморщенное и со впавшими от боли и истощения щеками, словно малышка стремительно прошла через все фазы жизни. В день, когда она умерла, она едва приходила в сознание. Ее тело сотрясали серии судорог, и несколько раз она будто пыталась ухватиться за что-то, словно падала и пыталась удержаться от падения.

Весна была холодная, но Ингеборг не мерзла, ей было тепло и спокойно. Они с Санем сидели на краю кровати, когда Соня умерла. Странным образом Ингеборг запомнила эту неделю как самую счастливую в своей жизни. Только потом смысл всего пропал.

Ингеборг словно просыпается. Это