Другая ветвь - Еспер Вун-Сун
Соня в младенчестве была самой крупной, но сейчас от нее остались кожа да кости. Что Сань имеет в виду, говоря, что единственное, в чем можно быть уверенным, это в том, что ничто не длится вечно? Ингеборг знает, что, если спросит, не получит ответа. Этому может быть две причины, и она вечно колеблется, не понимая, какая из них истинная. То ли он скрывает от нее что-то, не говоря все, что знает, чувствует и думает. То ли ему просто нечего больше сказать, потому что речь идет о силах, гораздо больших, чем они двое, Сань и Ингеборг. О некоей судьбе, которую точно не определить. О чем-то, что делает слова ненужными, потому что все, что должно с ними случиться, давно уже предрешено. Ингеборг встает, звякает посуда.
— Вы трое, уберите со стола и вымойте посуду.
В спальне задернуты занавески. Она закрывает за собой дверь и дает глазам привыкнуть к полумраку, прислушиваясь. Ей приходится подойти ближе, чтобы расслышать слабое дыхание девочки.
— Мама?
— Это я. Думала, ты спишь.
Девочка не отвечает, и Ингеборг бросается к краю кровати, нащупывает маленькую руку.
— Соня, — зовет она.
Она дает девочке глотнуть воды, поддерживая ее голову. Даже шея пылает от жара. Рядом со стаканом для воды стоит еще теплая чайная чашка.
— Что делают мальчики?
— Моют посуду. Ты можешь им не помогать.
Соня не отвечает.
— Хочешь света и свежего воздуха?
— Да, пожалуйста.
Ингеборг сдергивает одеяло, перекинутое через карниз, и раздвигает занавески. Снежинки выросли в размере и числе. Теперь они медленно падают наискосок, словно тяжелые клоки шерсти. Она открывает окно, ловит три из них на ладонь и обтирает горячий лоб Сони. Она оставляет окно открытым, чтобы проветрить комнату, душную и пахнущую болезнью, хоть и опасается, как бы девочка не простудилась. Соня смотрит в окно запавшими глазами. Потом, кажется, задремывает. Кукла сидит рядом с ней со своей неизменной улыбкой и выпученными глазами. Соня больше всех остальных детей похожа на мать. Мальчики уродились в отца, хотя Оге напоминает его меньше, чем остальные. У Сони смуглая кожа, но глаза у нее не миндалевидной формы, а волосы не угольно-черные. Ингеборг считает, что Арчи и Герберт красивее Сони, но она особенно привязана к дочке, потому что видит в ней саму себя.
Так как температура не спадала, а девочка все слабела, Ингеборг отвела ее к врачу. Соня кашляла и дышала с хрипом, а врач посмотрел на нее через стекла круглых очков и сказал, что это, должно быть, что-то врожденное. Что-то китайское. Ингеборг пронесла ребенка через приемную, полную больных немцев, так и не получив помощи. Пуню, крестному отцу Тейо, удалось раздобыть какие-то китайские лекарства, но ничего не подействовало. С тех пор Сань заваривал одну чашку травяного чая за другой.
Ингеборг сидит на краю кровати и вспоминает, как дети слепили в парке снеговика, похожего на отца. Это было прошлой зимой? Или позапрошлой? По крайней мере, именно Соне пришла в голову мысль собрать длинные боковые побеги плакучей березы, чтобы приделать снеговику косичку. Соня смеялась так, что пар шел столбом из ее открытого красного рта.
Она просыпается, вздрогнув. Ингеборг смачивает ее губы влажной тряпицей.
— Что делают мальчики?
— Оге делает уроки. Арчи пошел выносить мусор.
— А малыш?
— Ты про Герберта?
— Нет. Про другую девочку. Маленькую.
— Тейо.
Соня кивает.
— Она спит.
— Можно мне на нее посмотреть?
Ингеборг колеблется.
— Когда поправишься. К весне мы начнем гулять с ней в парке. Обещаю, что разрешу тебе везти коляску.
Соня не реагирует на улыбку Ингеборг. Ингеборг думает о соседях, господине и госпоже Шварц. Второго их сына тоже призвали на фронт. Она это узнала, когда однажды остановила госпожу Шварц и сообщила, что Соня заболела. Что девочка спрашивала о госпоже Шварц, у которой часто гостила. Госпожа Шварц сделала вид, будто сильно занята, но сказала, что их сын-инженер тоже отправился во Францию. Ее голос звучал обвиняюще, словно в этом была виновата Ингеборг, или, быть может, хвастливо, будто соседка пыталась своим горем переплюнуть болезнь Сони. С тех пор они не обменялись ни словом. Госпожа Шварц сдержанно кивает, а на собачьем лице господина Шварца появляется странное скорбное выражение, когда они встречаются с Ингеборг на лестнице. Чета спешит закрыть за собой дверь.
— Хочешь выглянуть в окно?
Соня кивает. Ингеборг выпрямляется и сажает ее к себе на колени. Хотелось бы ей напрячься, чтобы поднять дочь. Она пытается ощутить ее тяжесть, но чувствует только тоненькие косточки прямо под кожей. Соня весит так мало, так мало… Только тяжесть горячей головы на плече ощущается.
— Давай посчитаем снежинки.
У Ингеборг щекочет над животом, когда девочка кивает.
— Мы будем считать про себя, а потом посмотрим, получится ли у нас одно и то же число. Мы начинаем сейчас.
Ингеборг делает вид, будто считает, но ее мысли бессвязно скачут. В голове сменяются картинки. Теодор Даниэльсен, черная собака, первая встреча с Санем, госпожа Шварц, Соня в младенчестве, бумажный кузнечик. Германия ждет весны. Зима укрепила веру в то, что с наступлением весны война быстро закончится. Вот почему мобилизуют все больше войск.
— Всё, — говорит она. — Сколько ты насчитала?
— Сто двадцать одну или сто двадцать две.
— У меня тоже получилось сто двадцать две. Как думаешь, сколько снежинок нужно, чтобы слепить хороший снежок и запустить его в мальчиков?
Короткий смешок Сони переходит в кашель. Она хватает ртом воздух, так что все тельце вздымается и опадает. Потом она успокаивается.
— Закрой глазки, Соня, и подумай о чем-нибудь приятном.
— Тогда это сбудется?
— Да, сбудется.
Соня опускает веки, и Ингеборг думает, что она снова задремала, когда та внезапно открывает глаза.
— Тейо очень большая?
Впервые Соня называет сестру по имени. Она всегда звала ее малышка или маленькая девочка, словно тихо отказываясь признавать существование сестры, которую никогда не видела. Будто она догадалась, что ей не разрешают приближаться к сестре из-за опасности заразить ее.
— Нет, она маленькая.
— Хорошо.
Соня
