История Майты - Марио Варгас Льоса

Грузовик трясло на рытвинах, а хосефины – волосы всклокочены, кулаки вскинуты к плечу – продолжали кричать «ура» Перу и социалистической революции. Майта, сидевший спиной к кабине, глядел на них. И внезапно у него вырвалось:

– Почему не поете «Интернационал», товарищи?

Припудренные дорожной пылью лица повернулись к нему: школяры закивали, раздались голоса: «Да, да, споем-ка Интернационал». Через секунду Майта понял: никто не знал слов и никогда не слышал пролетарский гимн. И вот, под чистейшим небом сьерры, мальчишки в своих измятых форменных костюмчиках поглядывали то на него, то друг на друга, и каждый ждал, что запоет кто-нибудь другой. Майта почувствовал к ним прилив нежности. По возрасту еще не дотягивая до категории «мужчины», они уже получили звание «революционер». С той чудесной безоглядностью, какая бывает только в пятнадцать, шестнадцать или семнадцать лет, они, лишенные политического опыта и идеологической выучки, рисковали всем, что у них было. А может быть, они сто́ят больше, чем пламенные революционеры из РРП (Т), оставшиеся в Лиме, или премудрый доктор Убильюс со своим рабоче-крестьянским воинством, не далее как сегодня утром испарившимся бесследно? Больше, потому что выбрали действие. Майте захотелось обнять их.

– Я подскажу слова, – сказал он, поднимаясь на ноги в тряском кузове. – Поём! Подхватывайте. «Вставай, проклятьем заклейменный…»

И так вот, вразнобой, безбожно фальшивя, пуская петуха, хохоча над оговорками, пели они, вскидывали кулаки к плечу, славя Революцию, Социализм и Перу, оставляя позади встречных погонщиков мулов, огородников из окрестностей Хаухи и редких путников, которые спускались в город мимо водопадов и густых зарослей по скалистому и влажному ущелью, тянувшемуся от Керо к столице провинции. Еще довольно долго пытались спеть «Интернационал», но слуха у Майты не было, и мотив уловить не удавалось. Наконец отказались от этой затеи. Спели государственный гимн и гимн Национального колледжа Святого Иосифа Хаухианского. Так подъехали к мосту Молинос. Грузовик не затормозил. Майта забарабанил по крыше кабины.

– В чем дело? – спросил Вальехос, высунувшись в приоткрытую дверцу.

– Мы разве не будем взрывать этот мост?

Лейтенант скорчил рожу:

– Чем взрывать? Голыми руками? Динамит остался у Чато Убильюса.

Майта помнил, что в каждом разговоре Вальехос твердил, что мост необходимо взорвать: в этом случае полиции придется добираться до Керо пешком или верхом, а это позволит выиграть время.

– Ничего, – успокоил его тот. – Идем с запасом. Пойте-пойте, это скрашивает дорогу.

Грузовик тронулся дальше, а семеро школяров снова принялись распевать и балагурить. Но Майта уже не вмешивался. Он сел на крышу кабины и, глядя на проплывавшие мимо высокие деревья, слыша шум водопадов и птичий щебет, чувствовал, как чистый воздух насыщает кислородом легкие. Высота больше не мучила его. Умиленный весельем мальчишек, он дал волю воображению. Каким станет Перу через несколько лет? Страна превратится в обитель трудолюбивых муравьев или пчел, и атмосфера, благодаря восторженному идеализму этих мальчишек царящая сейчас в кузове грузовика, обретет масштаб общенациональный. Захватит и крестьян, которые станут собственниками своей земли, и рабочих, которые будут владеть заводами и фабриками, и чиновников, которые будут знать, что служат теперь всему обществу, а не империализму, не миллионерам, не касикам, не местным партиям. Сгинут эксплуатация и ущемление прав, отмена права наследства укрепит всеобщее равенство, классовую армию сменит народное ополчение, национализация частных школ и колледжей, передача в общенародную собственность всех промышленных и торговых предприятий, банков, недвижимости приведут к тому, что миллионы перуанцев – и в первую очередь самые неимущие – признают, что вот он, прогресс. Важнейшие посты займут самые работящие, одаренные, революционно настроенные, а не самые богатые и влиятельные, и понемногу, но ежедневно и неуклонно будет уменьшаться пропасть между пролетариатом и буржуазией, белыми – и индейцами, неграми, азиатами, жителями побережья – и горцами, горцами – и обитателями сельвы, говорящими по-испански – и на кечуа, и все, за исключением ничтожной кучки тех, кто сбежит в США или погибнет, отстаивая свои привилегии, объединят усилия для великого созидательного труда для развития страны, покончат с неграмотностью и удушающей централизацией. Расцвет науки сумеет разогнать религиозный дурман. Рабочие и крестьянские советы, созданные на коллективных фермах, в заводских цехах, в министерствах, сумеют воспрепятвовать безудержному росту бюрократического аппарата, который замораживает революцию ради того, чтобы использовать ее в своих интересах. А что он, Майта, будет делать в этом новом обществе, если, конечно, доживет? Он откажется от любой мало-мальски важной должности в каком угодно министерстве, в армии, в дипломатическом ведомстве. Самое большее – возьмет на себя политическое руководство коллективным хозяйством где-нибудь в Андах или проектом освоения Амазонии. Постепенно станут исчезать социальные и моральные предрассудки, и никому в том горниле труда и веры в будущее, каким станет Перу, не будет дела до того, кто с кем живет… Красиво, а, Майта? Очень. Но как же еще далеко до этого…

IX

Община Керо – одна из самых древних в провинции Хунин, и что двадцать пять лет, что столетия назад она выращивает картофель, бобы и коку, пасет скотину на отрогах, куда по крутой тропе можно попасть из Хаухи. Если дожди не размывают дорогу, это занимает часа два. Рытвины и выбоины, превращающие грузовик в дикую мулицу, компенсируются дивными видами: мрачное ущелье, стиснутое горами-близнецами, тянется параллельно пенистой бурной реке, которая называется сначала Молинос, а ближе к поселку – Керо. Деревья с пышными кронами, листья которых от влажного дневного воздуха делаются еще зеленее, как сдвоенными стежками, окаймляют дорогу к вытянутому в длину городку, куда мы въезжаем ближе к полудню.

В Хаухе я выслушал несколько противоречивых версий о том, что происходило в Керо. Он находился в той зоне, которая непосредственно пострадала от войны – от постоянных терактов, как удавшихся, так и предотвращенных, от казней и масштабных боевых операций, проводимых и мятежниками, и правительством. Одни уверяли меня, что Керо был под властью революционеров, превративших городок в настоящую крепость. Другие – что правительственная армия разместила там артиллерийскую батарею, а кроме того, устроила учебный центр, где тон задавали американские инструкторы. Кто-то предупреждал, что в город меня ни за что не впустят: он теперь служит армии концентрационным лагерем и настоящим застенком. «Туда со всей долины Мантаро свозят пленных, на которых отрабатывают самые изощренные методы пыток, а потом, вызнав все, что хотели, живыми сбрасывают с вертолетов над сельвой для устрашения красных, наблюдающих за этим с земли». Все это, как оказывается, басни. Нет в Керо и следа инсургентов или солдат. Но меня не