История Майты - Марио Варгас Льоса
– Поначалу я тоже не понимал, – говорит Блэкер. – А сейчас понимаю. Он же был стопроцентный революционер, не забывай. Его выгнали из РРП (Т). Быть может, знай мы это, пересмотрели бы наш отказ. Быть может, сейчас мы бы серьезно отнеслись к его плану восстания.
– По-хорошему тебя давно следовало бы выгнать, – припечатал товарищ Хоакин и окинул меня таким взглядом, что я подумал: «За что он меня так ненавидит?» – Скажу тебе без околичностей и экивоков, как марксист и революционер. Я не удивился, узнав, что́ ты сделал – сплел всю эту интригу, тайно отправившись к этому сталинисту Блэкеру, который у них там вроде полицейского. Ты поступил не по-мужски: потому что, по совести сказать, ты, Майта, и не мужчина…
– Попрошу на личности не переходить, – прервал его генеральный секретарь.
Слова Хоакина были так неожиданны, что я не нашелся с ответом и весь поджался. Почему меня это до такой степени поразило? Разве в каких-то тайных закоулках сознания не гнездился всегда страх того, что на каких-нибудь дебатах это всплывет, что я задохнусь от этого удара ниже пояса и потеряю дар речи? Чувствуя, как судорога сводит все тело, я попытался устроиться поудобней на пачках газет и подумал: «Сейчас поднимется Анатолио и тоже расскажет про меня». Что ответить тогда? Что сделать?
– Ничего личного – это связано с тем, что случилось, – ответил товарищ Хоакин, и я в страхе и смятении осознал, что тот в самом деле ненавидит меня люто: неужели я когда-то доставил такую серьезную неприятность, задел так болезненно, что заслуживаю такую месть? – Его манера держаться и вести себя, извилистые пути, по которым он ходит, его взбалмошность и то, что отправился к нашему врагу, – есть во всем этом, товарищи, что-то женственное. Здесь никогда не говорилось о том, что у Майты есть какая-то тяга к тому, о чем он умалчивает. А может ли настоящий революционер быть извращенцем? Думаю, товарищи, вот где собака зарыта.
«Почему он сказал “извращенец”, а не “педераст”?» – пришла мне в голову нелепая мысль. Овладев собой, я поднял руку и показал на товарища Хасинто, который хотел продолжать.
– А это точно, что Майта сам рассказал им, что виделся с тобой?
– Точно, – кивает Блэкер. – Он думал, что поступил правильно. Хотел, чтобы приняли верную резолюцию. Полагал, что, раз уж в Хауху уехали те трое, которые и должны были уехать, оставшиеся в Лиме попытаются вновь заключить с нами союз. Это был его крупный промах. Троцкистам, которые не знали, как отделаться от истории с Хаухой, от этой операции, в успех которой никогда не верили и в которую их втянул Майта, он дал превосходный предлог. Предлог отказаться от соглашения и – вдобавок – от него самого. А точнее, чтобы в очередной раз разделиться. Троцкистов же хлебом не корми – дай им с кем-то размежеваться, кого-то выгнать, от кого-то очистить свои ряды.
Он смеется, снова показывая прокуренные зубы.
– Личные вопросы – вопросы интимные, вопросы семейные и тому подобное – не имеют к этому отношения, – повторил я, не в силах отвести глаз от затылка Анатолио, который, сидя на низеньком табурете, упорно смотрит в пол. – И потому я не отвечу тебе, Хоакин, так, как ты заслуживаешь.
– Недопустимо переходить на личности, недопустимо угрожать, – поднял голос генеральный секретарь.
– А все же, Майта, скажи, ты из этих или нет? – спросил товарищ Хоакин, обернувшись ко мне. Я заметил, что он сжал кулаки и готов защищаться или нападать. – Имей, по крайней мере, мужество признаться в своем пороке.
– Пикировки здесь тоже недопустимы, – сказал генеральный секретарь. – А хотите подраться – выйдите вон.
– Ты прав, товарищ, – сказал я, глядя на Хасинто Севальоса. – Ни перебранки, ни мордобоя – ничего, что будет отвлекать нас от темы. Наша дискуссия – не о половой жизни. Ее обсудим в другой раз, если товарищ Хоакин сочтет это важным. Вернемся к повестке дня. И, по крайней мере, не перебивайте меня.
Ко мне вернулось самообладание, и мне дали говорить, но при этом меня не покидало ощущение, что особенного значения это не возымеет: у меня за спиной соратники мои уже решили не иметь отношения к восстанию, и никакой аргумент их не переубедит. Но я продолжал говорить, стараясь не подавать вида. С жаром и страстью повторил все аргументы, которые приводил прежде и которые, когда я слышу их сейчас, несмотря на все неудачи и помехи, звучат для меня истиной неопровержимой и непреложной. Разве не создались объективные условия? Разве жертвы латифундизма, гамонализма[27], капиталистической и империалистической эксплуатации не стали потенциальными революционерами? Ну а условия субъективные будут созданы авангардом с помощью боевых действий, которые, поражая, возымеют и пропагандистское, так сказать, педагогическое значение, мобилизуя массы и постепенно вовлекая их в борьбу. Неужто мало примеров? Индокитай, Алжир, Куба показывают нам, что решительный авангард способен начать революцию. А то, что действия в Хаухе были мелкобуржуазной авантюрой, – это ложь. Это была тщательно спланированная операция, рассчитывавшая на небольшую, но вполне достаточную инфраструктуру. Операция, которая увенчалась бы успехом, если бы все мы достойно исполнили свою роль. Неправда и то, что партия плелась в хвосте: она осуществляла идеологическое руководство, а Вальехос – только военное. Нам, товарищи, нужен подход широкий, щедрый, марксистский, троцкистский, далекий от узколобого сектантства. Да, здесь, в Лиме, помощь была слабая. И потому мы должны быть открыты для сотрудничества со всеми левыми силами, ибо нам предстоит борьба долгая, тяжкая и…
– Есть предложение исключить Майту, и сейчас дебатируется этот вопрос, – напомнил товарищ Пальярди.
– Неужели не ясно, что мы не должны больше видеться? – сказал Блэкер, загораживая вход.
– Это долгая история, – ответил Майта. – Теперь я тебя уже не буду компрометировать. За то, что я приходил и говорил с тобой, меня исключили из партии.
– А меня – за то, что принял его, – сварливо произносит Блэкер. – Десять лет спустя.
– Твои проблемы с компартией возникли из-за этих разговоров?
Мы вышли из «Гаити» и идем по парку Мирафлорес по направлению к Ларко: там, на углу, Блэкер сядет в маршрутку. Густая толпа шествует среди всякой дешевой дребедени, разложенной прямо на асфальте, продавцы которой путаются в ногах у прохожих. В бурлении голосов главенствует тема вторжения, и в наш с Блэкером разговор густо вкраплены упоминания «кубинцев», «боливийцев», «бомбардировок», «морской пехоты», «войны», «красных».
– Нет, это не так, – объясняет Блэкер. – Неприятности начались из-за моих вопросов по поводу линии, которую проводило руководство. Однако выгнали меня по причинам, на первый
