История Майты - Марио Варгас Льоса
Девушка за соседним столом называет невеждой того, кто советовал запастись водой. От бомб одно средство – воззвать к Богу! А запасы воды тут бессильны. Война – это не карнавал, дурень ты безмозглый! «Жаль, что вы не мужчина, – огрызается обиженный, – и я не могу вам врезать от души». «Зато я мужчина, – встревает ее спутник, – ну, мне врежь, рискни!» Похоже, назревает мордобой.
– Жулик ты, или полоумный, или кто угодно, мы больше слышать об этой затее не желаем, – процитировал Блэкер. – И видеть тебя – тоже.
– Другого и не ждал. Вы – такие, как есть, и такими пребудете еще долго.
Мужчин растаскивают, и страсти остывают так же быстро, как накалялись. «Не ссорьтесь, – говорит девушка, – в такие времена всем надо держаться вместе». Горбун рассматривает ее ноги.
– Это был для него тяжелый удар. – Блэкер отпихивает еще одного чистильщика, который пытается пристроиться у его ног. – Для того чтобы прийти ко мне, ему пришлось отрешиться от многих запретов. Он, несомненно, уверовал, что мятеж способен уничтожить пропасть, которая нас разделяла. Поразительная наивность.
Он отшвыривает окурок, и в тот же миг к нему бросается какой-то оборванец, хватает его и жадно всасывает дым, силясь извлечь его последние остатки. Он был таким, когда совершил немыслимый шаг и явился к Блэкеру домой? Он был в таком же смятении, когда предупреждал, что близится час «Ч», а их – тех, кто намерен восстать, – жалкая горстка, которой необходима хотя бы минимальная помощь в городе?
– Ну, и чтобы добить его окончательно, – добавляет Блэкер, – родная партия изгнала его из своих рядов за измену.
Вот так, всеми, как говорится, буквами сказал Хасинто Севальос. И то, что это сказал ветеран, рабочий, живая реликвия троцкизма в Перу, стало для него главным потрясением на этом сборище, где и до этого звучало столько враждебных слов. Услышать их было еще горше, чем наблюдать за сальто-мортале, которое исполнил Анатолио. Потому что старого Севальоса он любил и уважал. Все замерли, покуда генеральный секретарь говорил с негодованием:
– Нет, товарищ, предлагать нашим доморощенным сталинистам сотрудничество в исполнении этого плана, действуя якобы от лица нашей партии, да еще за спиной у нас, – это уже не раскольническая деятельность. Это называется «измена». А объяснения твои только отягчают вину, потому что вместо того, чтобы признать свою ошибку, ты тут возносишь хвалы себе. Я буду настаивать на твоем исключении из партии, Майта.
Какие же объяснения я давал им? Хотя никто из тех, кто присутствовал на этом заседании, не признал, что оно вообще имело место, я чувствую необоримое желание верить тому, что оно все же было и было именно таким, как рассказывает мне сейчас Блэкер. Что я мог сказать им в оправдание своего визита в логово самого главного врага? Памятуя о том, что надвигалось на нас, мой грех не казался таким уж тяжким и неискупимым. Красные, которые завтра или позже могут войти в Лиму, принадлежат к разнообразному спектру марксистов, и кажется, что московиты, троцкисты и маоисты сражаются под одним знаменем. Революция – дело слишком важное, серьезное и трудное, чтобы быть чьей-то монополией, стать привилегией одной организации, пусть даже та и понимает перуанскую действительность правильней, чем другие. Революция станет возможна лишь в том случае, если все революционеры, поначалу даже не отступаясь от своих принципов, но прекратив раздоры, объединятся для конкретных боевых действий против классового врага. Сорокалетний, скверно одетый, взмокший от пота, крайне возбужденный, часто моргающий человек пытался продать им чудесную игрушку, изменившую его жизнь и, как он надеялся, способную преобразить жизни их собственные и всей левой оппозиции, – действие, действие во имя очищения, искупления, оправдания. Оно стешет все занозы и шероховатости, устранит схоластические различия, уберет вражду, порожденную эгоизмом и самомнением, сольет все группы и партии в единый могучий поток, который и понесет, товарищи, всех революционеров. Ради этого и пришел поговорить с Блэкером. А не за тем, чтобы открыть ему какие-то ключевые секреты, потому что не назвал ни одного имени, адреса или даты, и не за тем, чтобы опорочить РРП (Т), потому что прежде всего предупредил Блэкера, что говорит от себя лично и что любое возможное соглашение должны будут заключать партийные структуры, а не отдельные люди. А явился он к нему, товарищи, без вашего разрешения, потому что время было дорого. Он ведь уезжал в Хауху. Он пришел просто предупредить, что революция начинается и что вам надлежит сделать должные выводы, если вы и вправду, а не на словах революционеры и марксисты. Чтобы вы были готовы вступить в борьбу. Ибо реакция будет сопротивляться, отбиваться, как затравленный хищный зверь, и нам, чтобы спастись от ее клыков и когтей, будет необходим единый фронт… Меня дослушали до конца? Меня заставили замолчать? Меня с бранью силой вышвырнули из гаража на проспекте Сорритос?
– Ему несколько раз давали слово, – заверяет меня Блэкер. – Напряжение росло, начался блистательный переход на личности, Майта и Хоакин были готовы сцепиться. А после того как проголосовали против него, после того как мокрого места от него не оставили, его подняли с пола, куда швырнули, как грязную тряпку, и выставили за дверь. Троцкистская мелодрама. Полагаю, это последнее заседание РРП (Т) тебе очень пригодится.
– И я так полагаю. И все же не вполне понимаю… Почему Мойзес, Анатолио, Пальярди, Хоакин так упорно и категорично твердят, что ничего подобного не было. В их рассказах много несовпадений, но в одном все сходятся: о своем выходе из партии Майта заявил письменно, он сделал это по своей воле и инициативе перед отъездом в Хауху, как только РРП (Т) решила не принимать участия в восстании. Это что – коллективное беспамятство?
– Это коллективное бесстыдство, – бормочет Блэкер. – Майта не мог выдумать это заседание. Он пришел и рассказал мне об этом несколько часов спустя. Его били смертным боем, и сейчас вспоминать об этом им, конечно, неприятно. Потому что, когда началось это побоище, в ход пошло все и не пощадили даже его ахиллесову пяту. Какая низость, а?
– Скажите уж лучше, друг мой, что нас ждет конец света, – восклицает давешний завсегдатай. Девушка заливается дурацким веселым смехом, а детишки-чистильщики оставляют нас в покое и принимаются прямо на тротуаре играть в футбол консервной банкой.
– Он и это тебе рассказал? –
