Караси и щуки. Юмористические рассказы - Николай Александрович Лейкин
– Зачем же в ступке, Алексей Вавилыч? В ступке можно сразу убить эту тварь, и тогда никакого пищания не услышите. А лучше я их поленом на лестнице, на каменной ступеньке… – вызвался младший приказчик, молодой парень.
– А и то дело. На-ка… Чего ты боишься-то? Бери в руки. Потом вымоешь.
– Нет, уж давайте лучше в полу сюртука…
Приказчик побежал на лестницу. Ребятишки побежали за ним.
– Ну, заварил ты кашу с этими устрицами! – сказала Терентетникову жена.
– И не говори! – отвечал тот, махнув рукой. – Уж и сам не рад. И дернуло меня!..
Послышались с лестницы удары. Через минуту торжествующий приказчик вернулся.
– Вдребезги разбил-с. Вот, пожалуйте. Уж я дубасил, дубасил… – сказал он.
– А пищание было?
– Не токмо что пищание, а даже и мычание, и как бы стон. Вот и Петенька слышал.
– Молодец, Иван! Ну так вот что: разбей ты мне их все… Авось в три-то часа времени они и не подохнут. А то где же генералу самому с ними возиться!
– С превеликим удовольствием, – отвечал приказчик. – Я их теперь обухом от топора…
Через час блюдо, нагруженное осколками устричных раковин вперемешку с раздробленными устрицами и грязью, стояло на столе и ждало генерала.
Пелагея Николаевна Терентетникова ходила около стола и всякий раз сплевывала при взгляде на кашу из устриц и раковин и говорила:
– Не понимаю, как могут аристократы такую гадость есть!
Великопостный концертант
Купец Тараканников сидел у себя на лесном дворе в конторе и щелкал костяшками на счетах. Вида он был сурового, имел бороду неподстриженную, носил долгополый сюртук и сапоги, смазанные салом. Пощелкав на счетах, он заносил что-то в большую торговую книгу, выводя в ней пером каракульки. Контора была комнатка сажени в три в квадрате. В ней помещался клеенчатый диван, пара стульев и стол перед оконцем. На столе, рядом с торговыми книгами, стоял медный чайник, прикрытый мешком из-под муки, а на мешке сидел и грелся от горячего чайника большой серый кот. В углу висел старинный образ в серебряном окладе и горела лампада, а рядом с образом помещалось торговое свидетельство в темной деревянной рамке под стеклом. Вот и все убранство конторы.
На дворе на снегу два приказчика в полушубках и валенках боролись друг с другом, стараясь согреться. Купец увидал борьбу, пробормотал себе под нос: «Вишь, стоялые жеребцы, разбаловались!» – и, погрозив им в окно кулаком, прихлебнул чаю из стоявшего на столе стакана. Приказчики перестали бороться.
Опять зазвякали счеты. Купец совсем углубился в занятия. В это время скрипнула дверь, и со двора пахнуло холодом. Вошел старший приказчик в бараньем, крытом сукном тулупе.
– Что тебе, Звиздаков? – спросил купец, не поднимая головы.
– Вот какая существенность желает вас видеть, – отвечал приказчик и положил перед хозяином визитную карточку.
На карточке было напечатано:
«Придворный пианист шаха Персидского и короля Абиссинского
ФРИДРИХ БОГДАНОВИЧ ШПИЦРУТЕН».
– Пьянист… Вишь ты, чин какой!.. Даже и не слыхивал я про такой чин, – пробормотал купец. – Да что ему надо-то? Ежели лесу, известки или изразцов, так ты продай ему сам. Ведь не горы же ему товару требуется, чтоб особенной уступки просить.
– Я уж предлагал им-с, но они говорят, что им товару не надо, а желают вас лично видеть.
– Из восточных человеков этот персидский-то?.. Ну, как его там по чину-то…
– Кажись, как будто на немца смахивает, а впрочем, пес его ведает.
– Да кафтан-то на нем какой?
– Одежа господская, при пальте и шляпа котелком, а вид как бы на манер холуя. «Желаю, – говорит, – непременно видеть самого Порфирия Севастьяныча Тараканникова».
– Ну, веди его сюда… Что за пьянист такой персидский и что ему от меня нужно!
В контору вошел маленький юркий блондинчик с длинными волосами и с клинистой реденькой бородкой. Одет он был в холодное пальтишко, и шея была закутана бумажным синелевым шарфом.
– Честь имею рекомендоваться: придворный пианист персидского и абиссинского дворов Фридрих Богданыч Шпицрутен, – заговорил он с сильным немецким акцентом.
– Так-с… Оченно приятно, – проговорил купец, осматривая его с ног до головы. – Что же вам будет угодно?
– Я артист и устраивай на будущей неделя вокаль-инструменталь концерт.
– Артист? – переспросил купец. – А сейчас сказали, что… пьянист какой-то. Какой же на вас чин на стоящий-то?
– Я есть артист-пьянист. Я играй на рояль и учитель музик. Я медаль имей от шах персидский.
Блондинчик расстегнул пальто и показал какую-то зеленую ленточку в петлице сюртука.
– Гм… Музыкант, значит? Верно, балаган хотите к Пасхе строить, так лесу в кредит нужно? Наперед говорю: не дам. Я выстройкой балаганов не занимаюсь и никаким артистам в долг товар не верю. К Малафееву идите, это его дело.
– Нет… Я от княгиня Хвалицын к вам. Княгиня Хвалицын – такой добрый госпожа для нас славянский чех и послала меня к вам. «Идите, Фридрих Богданыч, к купец Тараканников. О, он большой патриот на славянский братья и меценат на артист». Это княгиня мне… – пояснил он.
– Княгиню знаем. Мы ей каждый год на приют сто рублей вносим, патриотизмом нашего отечества тоже занимаемся, потому без этого нельзя, ну а вам-то что же будет от меня угодно?
– Вы есть славянский патриот, а я есть чех. Вы так любезны и большой меценат на славянски артисты, а я даю большой вокаль-инструменталь концерт на каппелле – возьмит десять–двадцать бильет. У вас стольки знакомые от купец есть, и вы им дадите бильеты на концерт.
Купец угрюмо посмотрел на блондинчика и сказал:
– Нет, брат, этим не занимаемся, и билетов твоих мне не надо.
– Мне мадам княгиня Хвалицын сказал, – бормотал блондинчик.
– Ну, значит, наврала тебе княгиня. А всего вернее, что ты сам врешь. Где записка от княгини?
– Записка нет, но княгиня сказал: идить к Таракан-ников. О, он большой меценат!
– Меценат! Меценат! Что же это такое «меценат»-то значит?
– Те богатый господин, которые артист помогает и бильет берут.
– Нет, не надо мне твоих билетов.
– Возьмит хоть пара штуль, для себя и ваша супруга. У меня концерт хороши: фрейлейн Гриллинг – меццо-сопрано, Арзеник – корнет-а-пистон, Гернглаубе – баритон, Куллерберг – виолон и я сам с моя жена два пианисты на рояль от фабрик Беккер. Сонате Бетховен, мьзурка Шопен и мой большой марш, новый марш… Коммерческий марш. Марш на торжество и честь все
