Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин
– А вы давно не советский? – спросил я, несколько насторожившись.
– С войны. То есть с самого ее окончания.
– В полиции, что ли, у немцев служили?
– Нет, что вы, – он как бы отшатнулся. – Я через четыре немецких лагеря за войну прошел. И этих капо, холуев-предателей, полицаев сам бы вешал вот моими руками…
Мы снова закурили. Подошел Жозеф. Он уже отвел беременную женщину к ее мужу. Залил в картер масло, в радиатор – воды. Жозеф спросил, не нужны ли мне еще какие услуги. И вот записка с его адресом здесь на случай, если он мне потребуется. Я сказал, что хотел бы все-таки разыскать московского доктора по фамилии – я посмотрел в свой блокнот – по фамилии Иуирмяко. Базиль Иуирмяко. Говорили, что он где-то здесь обитает в бывшем госпитале святого Эммануила.
Мой собеседник засмеялся. Впервые засмеялся за время нашего разговора.
– Да вон этот госпиталь, – показал он в сторону холма. – Как раз именно Эммануила госпиталь. А доктор, – он опять засмеялся, – вовсе не как вы сказали. Иурмяка, что ли? Ничего подобного и близко не было… Они, понимаешь, здешние жители, всех начисто переиначивают как хотят, как им, словом, понравится. Вот представьте, например, хоть бы меня. Мое фамилие от рождения – Борвенков. Ведь проще как будто и не может быть. Но тут никто такое фамилие за большие деньги не выговорит. А полностью имя-отчество мое сказать – Иван Алексеевич – и вовсе никто не возьмется выговаривать. Ни за что. Меня тут называют и пишут даже в документах – Борк. Вот и угадай, кто я есть такой и какой настоящей национальности. Правда, Борком меня начали писать еще в Бельгии, когда я там на шахтах работал. И сюда я приехал уже как Борк. Борк так Борк. Мне деваться все равно было некуда. А доктора фамилие совсем и отнюдь не как вы сказали, а точно и истинно – Ермаков. Василий Митрофанович Ермаков. Он мне лично делал операцию, когда я уже было совсем загибался. И от моей Офелии его супруга Катерина Николаевна девочку, вот что вы видели, мою дочку принимала. Я вас провожу, если хотите, к доктору, сию минуту. Мне же нисколько не трудно. Вот сюда, пожалуйста…
И мы стали подниматься по узенькой тропинке меж камней на пологий холм, обсаженный, скорее всего, эвкалиптами.
– Ну да, это эвкалипты, – подтвердил мой спутник. – От них вообще-то большая польза. И от пальм тоже, если с умом это дело вести…
– А в Россию обратно не собираетесь? – спросил я, желая вернуться к разговору, прервавшемуся с приходом Жозефа. – Не хотите вернуться в Советский Союз?
Мой спутник остановился. И опять засмеялся, но уже с заметно печальным отзвуком.
– Да разве это от меня зависит? Да я бы… Да я хоть завтра с милой душой собрался бы. И ребят бы моих захватил. Да кто меня, обмаранного, пустит.
– Вы так считаете?
– А как же? – посмотрел он на меня с надеждой, может быть, что я начну с ним спорить.
Но я промолчал.
– А-а, – вдруг присел он на камень, – давайте еще раз закурим. Может, и не увидимся больше никогда. Ну да и наверняка не увидимся. А мне все-таки дорого было встретить земляка и поговорить. Хотя, вообще-то сказать, меня с дела сейчас Жозеф сорвал. Я по делу собрался. Но я все-таки очень рад, что могу хотя бы…
– А какое у вас дело?
– Да у нас тут с одним немцем небольшое дело. Шкуры квасим. Шамшу делаем.
– Что это – шамша?
– Ну шамша – кожа такая мягкая. Особо сейчас модная и в большом ходу…
– Замша, что ли?
– Вот-вот, – обрадовался он. – Я уже шамшу, видишь, не выговариваю. Зубы свои я уже съел. И, слава богу, не крокодил: новые уже не вырастут, нет…
– А что, разве у крокодилов новые зубы вырастают?
– Обязательно, в обязательном порядке, а как же, – будто снова обрадовался он. – У крокодилов зубы – это для них первое дело. Им без зубов нельзя… Я ведь и по крокодилам тут в заповеднике работал. Ихний характер досконально изучил. Я уже вообще-то здесь много где работал. Но я в живот был раненый. Через это и пища не всякая мне на пользу идет.
– А где вас ранили? На каком фронте?
– Ну это уж большой разговор и, пожалуй, ненужный. Меня же не один раз ранило. Сперва-то в сорок первом году. Под Можайском. Мне не было еще семнадцати. Я добровольцем пошел. Я в шахте работал. С нашей шахты двадцать семь ребят пошли добровольцами. Потом нас всех раскидало. Под Можайском меня в ногу ранило. Не сильно. Но идти я уже не мог. Не способен был идти. И попал к немцам в плен. Ох уж и покатали немцы меня из лагеря в лагерь. Из лагеря в лагерь. И ни о чем я больше не мечтал, как только лишь умереть. Нога же у меня все время гноилась. И иссох я весь, как щепка. В Освенциме мне уже было почти двадцать лет. Вдруг объявили набор в армию бывшего нашего, беглого вроде генерала. Ну, вы, наверно, слышали про него, если были на войне или читали в газетах. Некоторые наши люди, пленные, рассуждали между собой, не в открытую, конечно, что ладно, мол, вступим, чтобы хоть выбраться из этого ада, а потом все едино – сбежим. Ведь, представьте себе, с нами в лагерях были и англичане, и французы. Тоже, как мы, пленные. Но им посылки приходили. С едой, с одеждой. А нам, русским, ни зерна, ни синь пороха. Ест вот так, представьте себе, француз присланную булку или курит англичанин, вот как мы с вами, сигарету. А я или кто другой русский глядим на него во все глаза. И вот вдруг приносят всем, кто вступил в армию этого бывшего русского генерала, хороший обед. Ну, не очень хороший. Откуда его было хороший-то взять? Но все-таки суп с крупой, хлеб черный, почти что нормальный, хотя и с опилками. И даже рыба. Но это уж тем только, кто вступил. Я тоже по-своему мечтал протиснуться с хитростью. Чтобы потом перебежать к нашим. Не видел другого способа спастись. Нога
