Год акации - Павел Александрович Шушканов
— О чем она, пап? – спросил я.
— Не бери в голову, Марк. Пойдем, у нас мало времени, — он посмотрел на часы. — Нет! У нас совсем нет времени. Вот что, Марк, — он присел возле меня, — я возьму тебя с собой на Совет. Подождешь в коридоре, это не долго. Потом вместе пойдем домой. Хорошо?
— Может я сразу домой? – предложил я, но в душе ликовал и надеялся, что отец откажет. Оказаться в здании Совета во время заседания, да еще и провести там целый час! Об этом мечтал похвастать любой мальчишка в школе, но до сих пор это было привилегией лишь братьев Пруст.
— Нет, — сказал отец, и я послушно кивнул, тщательно маскируя свое ликование. В другой день отец легко отправил бы меня домой и попутно дал бы с дюжину поручений, но не во время дождя, когда чувство тревоги и непонятного страха впитывалось с каждой упавшей с неба холодной каплей.
Дорога до здания Совета показалась мне мгновением. Я сочинял живописную историю для Ру, предвкушая, как расскажет ее по секрету, зная, что добрая половина класса узнает обо всем уже через четверть часа. О встрече с Ру в здании школы я все еще помнил и надеялся незаметно улизнуть из поля зрения отца, не желавшего сегодня упускать меня из виду.
У входа в здание стоял хмурый городовой. Он кивнул господину Китсу и покосился на меня, но ничего не сказал. А внутри было долгожданное тепло. Тут горел камин. Прямо в широком коридоре, вдоль которого висели картины и головы диких зверей. Под лестницей пустовал стул охранника, курившего на крыльце. Я встал под большой картиной, явно заказанной на мануфактуре – четверо в черных плащах восседали за столом, заваленным бумагой и книгами. Один из заседавших – в нем я узнал господина Пруста – откинулся в кресле и указывал рукой на документ перед собой. Человек в мантии председателя — его имя я помнил плохо — навис над столом. Его лицо выражало крайнюю решимость.
— Посиди тут, Марк, погрейся у камина, посмотри на картины. Я вернусь минут через сорок.
— Хорошо, папа, — сказал я, уже не слушая.
— Вот и чудесно.
Отец убежал по широкой лестнице на второй этаж, где, судя по рассказам братьев Пруст, находился зал заседаний. Там я не был ни разу. Только однажды поднимался по внешней лестнице на маяк, заступая на дежурство с отцом.
Когда зашел господин Пруст, я попытался спрятаться под лестницу, будучи уверен, что старший Пруст останется очень недоволен моим присутствием в Совете. Но Пруст пролетел мимо, на ходу скидывая мокрый плащ и едва не сбив меня с ног. Его трость застучала по деревянным ступеням, скорее подпрыгивая на них, чем помогая идти. Что-то ворча под нос, городовой поднял плащ и наткнулся на меня под лестницей, возле чугунной вешалки. Он снова подозрительно покосился на, но не смог придумать, что делать со мной.
Отец формально не входил в Совет, но всегда имел там совещательный голос. Его слушали, как представителя пограничной фермы, ему шли на уступки по той же причине, ну и по причине монополии на мед. Сам же отец никогда не отзывался о членах совета неуважительно, по крайней мере, в присутствии меня и мамы.
Наверху раздались громкие голоса, превратившиеся в неразборчивое бурчание после того, как кто-то прикрыл дверь комнаты заседаний. Я все еще разглядывал картины на стенах, темные в свете камина, и нескольких масляных ламп. Портретов больше не было, только несколько общих видов ферм, написанных явно с маяка, какие-то люди на мосту. Я был уверен, что приглядись я получше – лица были бы легко узнаваемы. Женщина у перил была подозрительно похожа на госпожу Остин. Я снова вспомнил неловкую беседу с Кристи и почему-то страшно разозлился на Ру, припомнив все его шуточки по поводу увлечения Кристи моей персоной. Злился и на себя, за то, что позволял этим шуткам свободно гулять по школе. Но в одном я мог позволить себе признаться – Кристи была очень красивой девочкой. Я вздрогнул, испугавшись своих мыслей и вернулся к изучению стен, и уже собирался задать пару уточняющих вопросов городовому, но тот снова скрылся за дверью, неплотно прикрыв ее за собой. Из проема тянуло сладковатым запахом табака.
Смелая мысль мгновенно зародилась в голове и заставила меня действовать быстрее, чем я успел испугаться ее. Подняться вверх по запретной лестнице я не решился, но в конце коридора, у камина, насколько я помнил, была вторая маленькая деревянная лестница, ведущая мимо второго этажа сразу на третий к входу в маяк. Подобная лестница была и снаружи на внешней стене. Я исчез за камином, едва городовой успел выглянуть в коридор, чтобы убедиться, что все в порядке. В несколько беззвучных прыжков я преодолел пролет и оказался возле маленькой двери, ведущей в коридор третьего этажа. Замер, прислушавшись, а, затем аккуратно приоткрыл дверь, как ни странно, даже не скрипнувшую.
Коридор был пуст. Тут не было картин и камина, только стены, выкрашенные в красивый голубой цвет, как небо перед восходом, и два огромных окна, за которыми все еще моросил дождь. Я скользнул в одну из приоткрытых дверей вдоль стены и оказался в маленькой комнате, уставленной старой мебелью и упаковками книг. Дверь я осторожно прикрыл за собой и оказался в почти полной темноте. Прямо подо мной был зал заседаний – комната чуть больше этой с камином, дымоход которого проходил в стене прямо за спиной. Я слышал голоса и даже мог разобрать большинство фраз. Особенно тех, что произносил господин Остин, громко, почти крича:
— …уже давно вышла из-под контроля, не смотря на ваши заверения, господин Пруст. Три нападения за неделю и вот теперь гибель Айзека По. Вы, Пруст, так отчаянно просили защиты наших границ у мануфактурщиков, словно мы сами были не в состоянии решить свои проблемы. Уверен, что сейчас комендант Мануфактур привезет официальный протест и отказ от содействия в защите нашей территории, и тогда мы окажемся один на один перед лицом более серьезной опасности, чем дикая стая взбесившихся собак!
Господин Остин кричал, и я очень живо представлял его, трясущего кулаками над письменным столом, как на той картине внизу, где то же самое делал другой член Совета. Я вспомнил, что тот был из семьи Бронте – небольшой, но влиятельной семьи с южной фермы.
