По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

Это была все та же теория «черной тропы», теория сезонности партизанской борьбы, о которой я уже упоминал и которая очень мешала вначале многим отрядам народных мстителей и подпольным группам.　

Магомету не понравилась такая выжидательная политика.　

— Что же, вы так и думаете отсиживаться? — спросил он. — Фашисты вас поодиночке переловят..　

Довод был неоспоримый. Об этом уже задумывались Красеновские активисты. Они не хуже Магомета знали, что гитлеровцы вылавливают коммунистов, военнослужащих и всех, кто им кажется подозрительным. Но как быть партизанам зимой на открытой местности, где так мало лесов? Ответить на этот вопрос они не могли себе, не мог ничего посоветовать им и Магомет. Но все же он снова сказал:　

— Поодиночке переловят. Надо что-то придумать. Вы на своей земле.　

— Надо что-то придумать, — повторил и его собеседник.　

Обоих эта беседа не успокоила, а еще больше растревожила, и Магомету пришлось сделать над собой усилие, чтобы возвратиться к сапожным инструментам.　

Мишка встретил его ухмылкой:　

— Ну, как — товар хорош? На сапоги хватит?　

— Не выйдет у нее сапог, — ответил Магомет и принялся ожесточенно выколачивать кусочек кожи, приготовленный для набойки.　

Весь вечер он работал, не поднимая глаз, но дело клеилось хуже прежнего. Ломались деревянные шпильки, молоток ударял вместо каблука по пальцу, шило впивалось в кожу как-то наискосок.　

Мастер приглядывался и сочувствовал:　

— Да-а, должно быть, товар-то и на самом деле не пригодился.　

Магомет только злился на эти благодушно-иронические замечания. Разговор в Катиной хате словно окунул его в новую жизнь, беспокойную, трудную, жестокую, но настоящую. Он чувствовал, что не принадлежит себе, что должен продолжать борьбу, должен снова быть в строю. Отдохнул, постучал молоточком. Пора подниматься в дорогу к своим местам, где не придется ему упрекать незнакомых людей в бездеятельности, где и лесов больше, и каждый кустик с детства знаком.　

Поутру сапожники расстались, и оба, кажется, не пожалели об этом.　

— Будешь на Волыни — передавай привет, — сказал на прощание Мишка.　

А Магомет и не спросил кому. Не до приветов! С глаз долой — из сердца вон.　

И даже неприятное воспоминание о деляге, пытавшемся в трудное для Родины время сохранить нейтралитет и нажиться, потускнело, когда произошла эта вот встреча в картухинском лагере. Хорошая, дружеская встреча и откровенная беседа. От деляги, от примиренца не осталось и следа; как и обещал Магомет, «время показало» и «жизнь научила» Мишку-чеботаря.　

Да, он продолжал сапожничать на Полтавщине до весны 1942 года. Заработки стали хуже, в основном приходилось обшивать «местную власть» — старост, полицаев и прочих фашистских прихвостней. За это обещали ему выдать документы, с которыми он сможет беспрепятственно вернуться на родину. И не выдали. Надежда на безмятежную жизнь, на свою мастерскую понемногу рассеивалась.　

Когда «приписников» стали забирать в лагеря для военнопленных и отправлять в Германию, никакие сапоги, никакие взятки не помогли Мишке. Забрали и повезли. Удалось бежать из эшелона, добраться до родного села. Но родной хаты, где собирался мирно стучать молоточком, он уже не нашел. Фашисты сожгли. И ребенок умер, и жену угнали в Германию. Вот и все пошло прахом. Ради чего ты старался, примирившийся с судьбой сапожник? На что ты надеялся?..　

Разыскал Мишка старуху мать и с ней вместе поселился у чужих людей — хорошо, что пустили. Крепился из последних сил, стучал молоточком, но о наживе уже не мечтал — только бы прокормиться. И опять, как и на Полтавщине, приходилось обслуживать всевозможных «начальников» да еще благодарить их непонятно за что.　

Вода, как известно, камень точит. Так и тут. Капля за каплей, капля за каплей — долбили невзгоды упрямого примиренца. В марте 1943 года немцы предложили идти в полицию, а не то — в Германию или в лагерь. И примиренец не выдержал, понял наконец, что с фашистами не ужиться. Бросил молоток, бросил сапоги и ушел в партизаны. Горечи и ненависти накопилось в нем много. И как последняя капля, переполнившая чашу, дошло до него, когда он уже был в отряде, известие о том, что фашисты расстреляли его мать за связь с партизанами.

Агент 12–33

Эту главу надо начинать издалека. Еще до облавы, в конце декабря 1942 года, Василенко рассказал мне, что познакомился с одним поляком — очень интересным человеком. Работает он управляющим имением, у него обширные знакомства не только среди своих соотечественников, но и среди видных немецких чиновников, двери многих фашистских учреждений для него открыты.　

— Такой бы нам пригодился, — резюмировал Василенко.　

— Разузнайте о нем подробно.　

Василенко разузнал. Новый его знакомый был крупным польским помещиком: имел три имения на Волыни, еще столько же за Бугом, в Варшаве — собственный дом. По образованию он агроном, но, пользуясь большими связями (говорят, он родственник Сикорского), служил по министерству иностранных дел в миссиях и посольствах, побывал в Германии и в Америке. И, конечно, как всякий уважающий себя польский дворянин, он — офицер.　

Когда гитлеровская Германия напала на Польшу, пошел в армию. Участвовал в боях, а когда польское правительство сбежало и армия распалась, ушел на восток. Коммунистов он боялся больше, чем немцев, но на запад пробраться не смог и решил осесть на Волыни, где у него было много друзей и знакомых. Даже батраки и крестьяне, так казалось пану, относились к нему с уважением, можно будет здесь пересидеть трудное время. Но так ему только казалось.　

В наших отрядах немало было крестьян, батрачивших прежде в его имениях. Они-то знали, как говорится, всю его подноготную. Они рассказали, как пан пришел сюда осенью 1939 года в простой деревенской свитке, думая, что никто его не заметит. Однако не успел он добраться до своего майонтка, как бывшие батраки опознали его, не проявив никакого уважения арестовали и посадили под замок в одну из комнат его же собственного дома, Утром они собирались судить бывшего своего хозяина, но он уже понял, что добра ему не ждать, в ту же ночь подкупил или сманил обещаниями одного из охранявших его людей и сбежал вместе с ним. Перебрался за Буг, жил в Варшаве. А когда немцы оккупировали Волынь, вернулся, но уже не в качестве хозяина, а управляющим одним из своих имений. Ясно, что это было ему не по душе, но другого выхода он пока что не видел и жил надеждой, что вернутся старые времена.　

Жил и радовался, видя в сохранности свое имущество (он так и считал его