По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

В этот же день принесли донесение от Данильченко. Гитлеровцы забеспокоились. Наши люди из Рафаловки сообщили, что гестапо повсюду рассылает своих агентов, чтобы установить местонахождение Ковпака, выяснить его намерения, разузнать дальнейший маршрут его соединения. Несколько таких агентов партизанские разведчики обезвредили. А в Ковеле спешно снаряжаются карательные экспедиции, посылаются подкрепления гарнизонам, охраняющим железные дороги.　

Только что фашисты потерпели под Сталинградом величайшее поражение. Они надеялись, что можно еще поправить дело, остановить победоносное наступление Советской Армии, но для этого им надо было собрать в тылах и бросить на фронт все наличные резервы. А тут — партизаны. Из-за партизан и подвести эти резервы к фронту нелегко, да и собрать их затруднительно — нельзя ослаблять тыловые гарнизоны. Только что окончилась январская облава на Волыни. Фашисты рассчитывали, что теперь партизаны хотя бы на некоторое время успокоятся, но они не успокоились. Да еще какой-то Ковпак ведет целую армию с орудиями и пулеметами. Против такой силы не двинешь одну только полицию.　

Николай Парамонович Конищук, слушая сообщения о Ковпаке, и о панике, поднявшейся среди гитлеровцев, промолвил:　

— От и зибралося для фашистив сим бид на один обид.　

А еще через день мне доложили, что Ковпак уже в Мульчичах. Надо ехать к нему. Завтра же утром. И не одному. Командиры отрядов тоже должны участвовать в нашей беседе… Ночью возвратился с задания Макс. Он случайно, но очень кстати встретился с Ковпаком и Рудневым и привез мне письменное приглашение побывать у них.　

«Командиру отрядов тов. Бринскому.　

Прошу, если есть возможность приехать ко мне в Мульчичи по важным вопросам. Жду вас.　

С ком. приветом Ковпак».　

Утром выехали. Я оставил Анищенко хозяйствовать на нашей Центральной базе, а с собой взял Картухина, Логинова, Макса и Василенко.　

Небольшой, без ветра, морозец, солнышко в легкой дымке, белые, заваленные снегом леса. Настроение поначалу было самое праздничное — во всех санях не умолкали веселые разговоры. Еще бы не радоваться!　Все мы знали, что появление Ковпака в наших местах не только нанесет урон фашистам, но и поднимет дух населения, привлечет в наши ряды новых бойцов.　

Часов в одиннадцать около Езерецких хуторов повстречали Базыкина, возвращавшегося из Сварицевичей. Поравнявшись с нами, он выскочил из саней, и вид у него был такой встревоженный, что я, не дожидаясь доклада, спросил:　

— В чем дело?　

— Вы слышали, что мост взорвали?　

Далекий взрыв мы действительно слышали по дороге.　

— Какой мост?　

— Через Стырь, у Млынка.　

— Кто взорвал?　

— Ковпаковцы.　

— Да что они — в уме?　

— Они и картошку в Перекалье раздают местным крестьянам. Придется нам заводить новую картофельную базу.　

— Вот это здорово!.. Нет, я этого не знал. Поторопились они… Ну, добре, товарищ Базыкин. Я поговорю с Ковпаком.　

Надо сознаться, что меня обескуражила эта новость. Хороший был мост у Млынка через Стырь на Перекальской узкоколейке. Мы его оберегали и постоянно пользовались им, а фашистам он был уже не нужен, потому что, разрушив остальные мосты на этой дороге, мы совсем вывели ее из строя. Да и Перекальский спиртозавод был уничтожен партизанами, а большие запасы картошки, собранные там гитлеровцами, стали нашей продовольственной базой. Ковпаковцы поторопились — и ни базы, ни моста у нас не осталось. Обидно!　

Настроение моих спутников тоже испортилось.　

— Нашли, где рвать мосты, в партизанском районе, — ворчал Бельтюков. — И еще представят к награде отличившихся.　

— Отдали бы нам этот тол! — подхватил Картухин. — А уж если хотят рвать, рвали бы под Рафаловкой, чего лучше!　

— И нас, наверно, ругали, что мы, бездельники, не могли взорвать моста.　

Я приказал прекратить эти разговоры и, пожалуй, приказал слишком резко, потому что у меня у самого　просились на язык очень злые слова не столько по поводу картошки, сколько по поводу моста. И когда товарищи обиженно замолчали, я продолжал отыскивать эти злые слова, словно репетировал предстоящую беседу с Сидором Артемьевичем. Думал, обязательно выложу все при первом удобном случае. Не мог не думать и сам на себя досадовал. Ведь это не главное, это мелочь, о более серьезных вещах надо будет говорить с Ковпаком.　

На окраине Мульчичей нас остановил ковпаковский караул.　

— Стой! Кто такие?　

Подошел рослый, в кубанке, должно быть командир.　

— Дядя Петя, — ответили ему.　

Тогда подбежал другой — подвижной, как ртуть, в шинели с фронтовыми капитанскими погонами и с «лейкой» на тонком ремешке через плечо.　

— Дядя Петя? Вы дядя Петя?.. Батя рассказывал… Черный рассказывал… Разрешите…　

Глаза у него были острые, и говорил он быстро, как из пулемета.　

— Разрешите сесть в ваши сани. Я провожу вас до штаба, и мы в это время поговорим.　

Это был один из тех людей, с которыми легко разговориться, легко сойтись на короткую ногу, которых называют обычно «свой парень». И сам он, должно быть, любил поговорить и — надо отдать ему справедливость — умел говорить. Он недавно только прибыл на самолете с Большой земли в качестве корреспондента московских газет и сопровождал соединение Ковпака от самого Червонного озера. Пока мы ехали до штаба, он успел рассказать мне о наших товарищах на Червонном озере, и о ковпаковцах, и о Москве, и о положении на фронтах.　

На мульчицких улицах было необычайно людно: хлопцы воинственного вида в кубанках и ушанках, девушки-партизанки с алыми бантами и автоматами. И деревенские девушки разряжены, как на праздник. А вот и гармонь собрала вокруг себя веселую толпу молодежи. А во дворах множество лошадей и саней.　

Штаб помещался в самом центре, в большом деревянном доме под железной крышей. На крыльце — часовой с винтовкой. В первой комнате — судя по буфету с　посудой, это была столовая — трое сидят и пишут. В следующей бросились в глаза гардероб, аккуратно застеленная кровать и цветы на окнах. Из-за стола навстречу мне поднялся плотный крутоплечий человек среднего роста с рыжей окладистой бородой. Шинель с фронтовыми погонами накинута была на плечи.　

Я представился:　

— Командир диверсионно-разведывательных отрядов Бринский.　

Он улыбнулся.　

— То есть дядя Петя?　

— Да, дядя Петя.　

Тогда и он назвал себя:　

— Начальник разведки подполковник Вершигора.　

Мы пожали друг другу руки.　

— Садитесь…　

По костюму, хотя он и был поношен, и по выправке он понял, что я кадровый военный, и это несколько удивило его.　

— А ведь я думал, что вы здешний, командир местных отрядов. Куда ни придешь, все дядя Петя, да дядя Петя, как о своем… Вы работаете от Бати?　

— От Бати.　

— Там теперь