Судьба играет в куклы - Наталия Лирон
– Да, – мне тяжело это слышать, но я знаю, что она права.
Образ деда всплывает в памяти – его бессменная улыбка, то, как он умел едва заметно подмигивать и всегда оставался оптимистом, что бы ни случилось. Он умер очень быстро – на улице случился сердечный приступ, никто толком ничего и не понял.
– Так что не нужно вентилятора, – говорить долго ей тяжело, не хватает воздуха, поэтому она замолкает, пытаясь отдышаться.
Я даю ей кислородную маску.
Она берет ее в свою руку, держит сама, потом отнимает от лица:
– Так какое у тебя ко мне дело?
– Да вот, – я вспоминаю про листки, которые все еще держу в руке, – я тут сделала официальный генетический тест.
– Что? – бабушка замирает с маской в руке, взгляд становится резкий, настороженный. – Что это значит? Какой тест?
– Не волнуйся, – я замечаю ее напряжение, – вот, смотри, – даю ей очки и листочки в руки, – сейчас можно сделать, определяется по слюне. И в нем тебе пишут, откуда ты родом, сколько в тебе каких кровей, кто возможные родственники.
– И что? – настороженность не уходит с ее лица.
– Вот, – я показываю на диаграммы, – во мне есть белорусы, поляки, непонятно откуда взявшиеся литовцы, вот линия ашкеназов, это, конечно, от Анджея, так что видишь, сколько намешано.
– Покажи-покажи, – с облегчением выдыхает она, – ашкеназы? И литовцы с поляками? Литва и Польша – это точно наша линия, у моего-то дед Мирона мать была чистокровная полька. А Литва… так вся Беларусь раньше была Литвой, что тут удивительного.
Я вижу, как она улыбается, как ей становится легко от того, что есть официальное подтверждение моего родства с мамой и с маминым отцом, по совместительству дедом моих сыновей – Анджеем Ковальски.
Я знала, что где-то в глубине души бабушка сомневалась, несмотря на то, что давным-давно выяснила группу крови Анджея, все равно сомневалась. Но теперь… вот она, официальная бумага – ашкеназы да поляки с литовцами.
– Смотри-смотри, – говорю я, показывая на остальные листки, – тут можно почитать об истории, о территориальности…
– Это хорошо, – улыбается она, – это хорошо. Оставь мне, ладно, я потом почитаю.
Я чувствую, что она устала:
– Бабуль, хочешь прилечь?
– Да, пожалуй, – она откидывается на подушках, и я опускаю головную часть кровати вниз.
Я глажу ее по абсолютно седым волосам:
– Бабуленька моя родная, я очень тебя люблю.
– И я тебя, – она приоткрывает глаза, – иди-иди, не волнуйся, я подремлю. Приходи завтра с мальчишками, повидаю их напоследок.
– Мама завтра тоже хотела прийти, – говорю я.
– Замечательно, – она рада, – так хорошо со всеми повидаться.
– Ладно… – я наклоняюсь и целую ее в морщинистую щеку, – тогда до завтра.
– До завтра, – улыбается она, – а генетические эти штучки оставь, я поизучаю.
– Хорошо, – я стою уже возле двери, еще раз ее оглядываю, просто на всякий случай, чтобы запомнить. Я знаю, что мы еще увидимся. Обязательно увидимся. Я чувствую.
Оставив машину в гараже, я зашла домой. Жили мы на окраине Варшавы, намеренно поселившись подальше от большого скопления народа. В этом были и плюсы, и минусы – на работу обоим нужно было ездить приличное расстояние. И младшего в школу возить. Старший добирался в институт сам.
– Ну что? – Вацлав услышал, как подъехала машина, и вышел меня встречать.
Он немного раздобрел, надел очки и поседел, но остался таким же красивым!
Я обняла его крепко:
– Не очень.
– Понятно, – он покивал головой, что тут еще скажешь, – устала?
Я неопределенно пожала плечами.
– Мы с Петькой не ели, тебя ждали, – он погладил меня по плечу.
– А Франтишек?
– Быстро перекусил и умотал в город, – муж многозначительно кивнул, – к Ханне.
Я улыбнулась:
– Того и гляди женится.
– Надеюсь, не прямо сейчас, – проходя по коридору от гаражной двери к гостиной, Вацлав отклонился и крикнул: – Петер, мама дома!
Последнее он сказал по-польски, потому что наш младший сын по-русски не говорил. Так, знал пару слов, и все. Да и старший не то чтобы бегло. Но оба они вполне сносно тараторили по-немецки и по-английски.
– Завтра все вместе поедем к бабушке, я ей обещала, надеюсь, Франтишек помнит. И маму захватим.
Она приехала два дня назад и решила поселиться в гостинице, хоть мы и уговаривали ее остановиться у нас. После смерти отца она пережила настоящую депрессию и только год назад вот-вот стала приходить в себя. Полинка с мужем жили на Дальнем Востоке и прилететь не могли.
Младший спустился со второго этажа:
– Привет, мам.
– Привет, – я чуть привстала на цыпочки и приобняла его.
Петер ввысь переплюнул и отца, и старшего брата и в свои шестнадцать был за метр девяносто.
– Завтра к бабушке пойдем, – напомнила я ему.
– Конечно, – он солнечно улыбнулся, – я ее люблю.
– И я, – на глаза почему-то навернулись слезы. Я быстро их смахнула, – давайте-ка ужинать.
2018 Анна
– Янинка, дорогая, – обратилась я к медсестричке, – она пришла ставить мне вечернюю капельницу, – скажи, есть ли у тебя простая бумага, чтобы написать письмо, и конверт? И марки?
– Гм… – она задумалась, – я не знаю, наверное, нет, сейчас же все по электронке посылают.
– А можешь ты мне прикупить пару конвертов? Чтобы в Беларусь письмецо отправить?
– Наверное, могу, – она сразу согласилась, – а бумага есть сейчас. Вы можете написать, а конверты я принесу завтра.
Я улыбнулась:
– Золотко. Мне очень конверты нужны, уж пожалуйста, не забудь.
– Хорошо, – легко согласилась она и пошла за бумагой.
Это последнее.
Доктор Якуб прочит мне еще пару недель, но я точно знаю, что меньше.
Ксюшка, Ксюшенька, дорогая моя девочка. Отчего так случилось, что ты стала мне роднее дочки? Даже когда вышла замуж, переехала в Варшаву и стали видеться намного реже, мы писали длинные, уютные письма, рассказывая в них друг другу все на свете. И приезжали они с Вацлавом неизменно несколько раз в год. А в тот, когда Вася скоропостижно умер, я переехала к ним, в Польшу, а не к дочке в Москву, правда, настояла на том, чтобы поселиться отдельно, не мешать их семейству. Пришлось продать квартиру в Минске и тут купить.
Тогда мы с Анджеем и помирились по-настоящему. Нет-нет, ничего между нами не было и быть не могло, просто в тот год я поняла, что
