Судьба играет в куклы - Наталия Лирон

– А, ну, пока, – он снова посмотрел на часы.

– Пока.

Вот и все. Может, и не нужно было ему ни на какой урок? Или нужно? Да и неважно.

Идя обратно домой, я думала – что же такое любовь? И как так можно любить-любить и… разлюбить. Наверное, можно. И можно ли думать, что не любишь, а потом понять, что…

В общем, странно это все.

Дома, выгрузив продукты на кухонный стол, я пошла к себе в комнату, которая за месяц претерпела ряд изменений. Вместе с дедом и бабушкой мы сделали перестановку и переклеили обои. Кровать переместилась к другой стене, стол встал в аккурат к окну, рядом примостилась новая тумбочка, которая уже успела обрасти книжками. И благодаря дед Васе полок на стене прибавилось. Розовые затертые завитки на стенах сменились бледно-серыми и салатовыми полосками, комната посвежела, обновилась, будто Тема тут и не жил никогда.

Апрель подбегал к концу, водя зеленые хороводы новой листвы, через неделю грянут майские праздники, и мы с дедом и бабушкой поедем на могилу к ее старой фронтовой подруге Оле, они – в первый раз за долгое время снова вместе, а я тоже в первый раз – знакомиться.

Я не заметила, как в раздумьях подошла к полкам с книгами и достала старую школьную папку, в которой когда-то хранились мои тетради и дневник. А сейчас… там все еще лежали письма Вацлава, которые он писал мне в прошлом году, пока я была в Москве. А казалось, что так давно! Два из них так и остались нераспечатанными. Я поняла, что вспомнила о папке впервые за последний месяц, взяла в руки, не решаясь открыть, да так и стояла, обнимая ее обеими руками, глядя в окно.

Эпилог

2018 Ксения

– Доктор Ковальски, доктор Ковальски! – окликала молоденькая медсестра.

Я обернулась:

– Да?

– Здравствуйте, – девушка улыбнулась, – с вами хочет поговорить доктор Домбровский.

– Хорошо.

Мы вместе подошли к приоткрытой двери ординаторской:

– Заходите.

С доктором Домбровским я разговаривала не в первый раз, еще когда только стало понятно, что бабушку нужно класть в больницу, мне на кафедре присоветовали этого врача – уже немолодой, опытный, при этом скрупулезный и дотошный – то, что надо.

Зайдя в ординаторскую, я встретилась с ним взглядом.

– Пани Ксения…

– Пан Якуб…

Он был совершенно лысым мужчиной средних лет с ярко-голубыми глазами. Мы с ним были не то чтобы на короткой ноге, но называли друг друга по имени. И сейчас я, к сожалению, знала, что он мне скажет.

– Что? Вентилятор?

Он кивнул:

– Больше ничего не остается, вот показатели газов крови, – и он протянул мне голубоватый бланк.

Я быстро пробежала глазами:

– Понятно.

Содержание кислорода в крови было отвратительно низким.

Дела плохи. Я знала, что бабушка на вентилятор не согласится. Наверное, я бы на ее месте тоже не согласилась.

С тех пор как мы ее положили в больницу, несмотря на антибиотики, лучше стало ненадолго.

«Я просто старая, Ксюш, – сказала она мне в прошлый раз, – просто старая. Пришло мое время, я знаю. Рано или поздно оно всегда приходит. Я и так тут надолго задержалась».

– Я поговорю с ней, – сказала я, отдавая пану Якубу бланки анализов.

– Поговорите, – грустно кивнул он, – насколько я понимаю, ваша бабушка сильная женщина, понятно, что человек пожилой, но можно побороться.

Я чуть усмехнулась:

– Вы даже не представляете какая! Но любая сила рано или поздно заканчивается.

– Так и есть, – врач снова грустно кивнул.

Выйдя из его кабинета, я пошла по широкому коридору, где справа и слева в углублениях утопали безликие белые двери палат.

Бабуля моя, бабуля… перед глазами все стояли бездушные неумолимые цифры ее анализов.

Когда-то мне казалось, что она не может умереть. Совсем. Что моя бабушка – это эпоха, вечность, что жизненная сила, спрятанная в ней, – это сила самой земли, уравновешивающая полюса и не дающая миру сойти с ума.

Даже сейчас, лежа в больничной койке, она оставалась сильной. Несмотря на дряхлую немощность тела, все равно – сильной.

Я несу ей хорошие новости, зная, что она точно обрадуется. Мне нравится ее радовать. И, конечно, это новости не про анализы.

Останавливаюсь возле двери с номером четырнадцать. За ней она умрет. Не сегодня и пусть не завтра, но скоро. Неделя? Дней десять? От этой мысли дрожь невольно пробегает по телу.

«Прекрати! Прекрати сейчас же!» – поднимаю глаза к потолку и медленно дышу – раз, два, три… тихо приоткрываю дверь и неслышно вхожу в палату.

Негромкий, но такой назойливый звук – пик… и снова пик… Это пиликает бабушкина аппаратура, постоянно срываясь на аларм, и я отключаю звук.

– О! Ксюшка, – бабушка не спит, тыкая в кнопки на пульте от телика, – что за чертова машина, – говорит она с придыханием, – столько каналов, а смотреть нечего. Принеси мне книгу, а то, – она указывает на тумбочку, – я эту уже прикончила.

– Обязательно, – улыбаюсь я, беря в изножье кровати дежурную доску, на которой дневной врач записывал параметры. Они низкие. Чего, собственно, и следовало ожидать.

– Ну… ладно, ладно тебе, – она видит мою тревогу, – неч-чего пялиться в эти кракозябры врачебные.

Я посмеиваюсь:

– Я-то их как раз разбирать и умею.

– Знаю. Ты у меня хороший врач, дорогая.

Привычно киваю, она по-прежнему часто меня хвалит.

Помню, как она расплакалась на моем выпускном, который был уже здесь, в Варшаве. И потом, она всегда радовалась моим успехам, моей первой работе, моим первым научным статьям, преподаванию на кафедре… всему!

– Да-да, – достаю из сумочки сложенные вчетверо листки бумаги, но заговариваю о другом, – бабуль, я сейчас разговаривала с доктором Якубом…

– А, – она тут же отмахивается, – даже не начинай.

– Ну ба… – говорю я, как в детстве.

– Я думала, ты мальчишек с собой сегодня приведешь, – она меняет тему.

Я вспоминаю, что мы договаривались, что я возьму с собой сыновей, но не получилось, да и мне хотелось сегодня поговорить с ней один на один.

– Ты хитрая, – говорю, невольно улыбаясь. – Завтра. Обещаю, завтра приведу. Сегодня мне хотелось самой. Есть разговор.

– Да? – оживляется она.

– Только увильнуть не удастся, доктор Якуб предлагает вентилятор, и я думаю, что стоит…

– Не стоит, – перебивает она меня довольно резко, – я все равно умру, – она спокойно смотрит мне в глаза, – и я знаю, что скоро. Мне девяносто четыре года, дорогая.

У меня сжимается сердце, когда я это слышу:

– Бабуль… а я? А как же я останусь без тебя?

Она поглаживает мне руку: