Шепоты дикого леса - Уилла Рис

И плечо некому согреть. Голова закружилась: он чувствовал, что она едет навстречу опасности одна. Нехорошо. Скверно. Точно как змеи. Таятся. Высматривают добычу. Сворачиваются, выжидая момент для атаки. Кто-то или что-то рыскает поблизости от его хозяйки. Той, которой он был послан помочь. Неправильно давать ей уйти без него. Неправильно оставлять ее одну. И в то же время это было правильно. Сейчас им управлял другой инстинкт. То-что-нужно-завершить.

Когда шум мотора растворился, Шарми пробрался в стену. Он бежал по проделанному тоннелю, минуя проводку и оставив позади несколько дыр, старательно прогрызенных ранее, пока не очутился в стене чердака, где отошедший край вентиляционной решетки позволил ему выбраться наружу.

И замер, как и следовало живой, опасающейся хищников мыши. Приподнялся на задних лапах и поводил носом по воздуху. Принюхавшись, он не почуял запаха смерти, исходящего от хищников. Крылья, когти и клыки хлопали, скреблись и раздирали добычу где-то в другом месте.

Бревна, из которых давным-давно была построена хижина, были грубо обтесаны, что позволяло ему легко цепляться за них лапками, похожими на маленькие ладошки. Минуя бревно за бревном, он спускался, петляя в поисках точек опоры, которые пометил своим запахом, используя раз за разом.

После этого он замер на земле в тени дома.

Вновь принюхавшись, он уловил запахи зверей, совсем не похожих на тех птиц, кошек или змей, которых ему нужно было бояться. Он сам, навсегда впитавший своим бело-серым мехом запахи лаванды, мяты и ромашки, сейчас чувствовал запахи диколесья, впитавшиеся глубоко в чью-то шкуру, перья или чешую.

Сад звал этих зверей так же, как и его. И им точно так же, как и ему, нужно было идти туда. К источнику. К первопричине их существования. К другой половине хозяек и хозяев. Вглубь леса.

Шарми побежал от хижины к опушке леса. Его мышиные лапки сдерживали лишь его инстинкты, благодаря которым он избегал хищников, — и вот он наконец достиг той самой поляны. Другие уже собрались, а кто-то появлялся из зарослей, подлеска или небесной вышины одновременно или после него.

Олень-который-не-был-оленем щипал траву рядом с подсолнухами. Шарми подбежал к нему и подобрал несколько семечек — не затем, чтобы удовлетворить мышиный голод, а затем, чтобы ответить на зов, который и привел его сюда. Он был живым проводником между человеком и природой. Как и другие создания, которых вокруг него становилось все больше. На ярко-красной птице все еще оставался запах вощеной бумаги, из которой ее сделали, аккуратно загибая краешки и нашептывая слова знахарок. Птица приземлилась на склонившуюся головку подсолнуха и склевала еще не упавшее на землю семя, раскусив шелуху острым, когда-то бумажным клювом. Норка с шоколадным гладким мехом выскользнула из колючих кустов. Ее шкурка пахла нафталиновыми шариками, а блестящие, словно бусинки, черные глаза казались слишком большими и широко раскрытыми, потому-что когда-то это были пуговицы, пришитые к детской плюшевой игрушке.

Через некоторое время птиц на ветвях деревьев было не меньше, чем оставшихся осенью листьев, а многочисленная стая непохожих друг на друга существ образовала чудной зверинец, пасшийся в саду и вдоль берега ручья.

Самым последним пришел красивый рыжий лис, которого они так долго ждали. Он остановился в самом начале тропинки, ведущей от хижины, явно пройдя тот же путь, что и Шарми. Иногда в последнее время Шарми ездил на спине у лиса, цепляясь за густые космы меха у него на шее. В отличие от многих других созданий, запах этого животного сильнее всего напоминал о настоящем лисе. Он был пробужден много лет назад: его создали из благоухающего кедрового дерева и хорошенько натерли льняным маслом. От лиса сильно всем этим пахло, но еще от него пахло мхом, на котором он спал в своем лесном доме. Лис редко бывал в городе. Он никогда не путешествовал в кармане и не забирался на спинку кресла. Его связь с диколесьем была сильнее, чем у остальных оживленных знахарками животных, потому что хозяин покинул его на долгие годы.

Такие долгие, что связь между первозданной природой и его человеком была практически утрачена.

Шарми собрал для лиса несколько подсолнечных семян и высыпал их у него перед носом. Лис слизнул их, а затем уселся среди других животных. На поляне стало тихо, если не считать поскрипывающих на ветру ветвей белых акаций.

Глава двадцать седьмая

К тому моменту, как я доставила все заказы и вернулась, Бабуля собрала вещи и была готова к отъезду. Она чинно сидела на антикварном диванчике в парадной гостиной. Бархатная стеганая обивка и деревянные, с завитушками, ножки подавали мысль, что этому диванчику подойдет слово «канапе» или нечто подобное. Я раньше не бывала в этой комнате. Дверь в нее всегда была заперта.

— Я поеду в хижину с тобой, — объявила Бабуля.

Как и этот диванчик, и сама комната, Бабуля выглядела непривычно официально. Ее наряд по-прежнему включал в себя множество карманов, но сшит был из блестящей жаккардовой ткани c рельефным узором. Нечто похожее на него я уже видела — в композиции из бобов, которую выложила Сэди, и в корзине, которую она сплела для меня прежде, чем мы познакомились.

— Не нужно со мной нянчиться. Я разберусь с Джейкобом Уокером и со всеми, кто решит показаться, — сказала я. Однако неподдельный ужас Лорелеи и Вайолет сделал мою браваду еще более напускной, чем обычно. Сердце билось быстро, а на грудь что-то давило, и я уже возражала против компании не так, как возражала бы несколько дней назад.

— Утром чаинки показали мне кое-что неприятное, а на забор уселся черный ворон. Вот так-то. Настоящий живой ворон, рожденный из яйца, не сотворенный знахаркой. Мне не нужно было заваривать еще чашку, чтобы понять, что ничего хорошего от такого сочетания ждать не стоит, — предостерегла меня Бабуля. Она поднялась со своего насеста, и закружившийся подол черных юбок вторил мрачным предзнаменованиям, посетившим ее этим утром.

Я бегло оглядела комнату, стараясь не пялиться. Стены были увешаны фотографиями — они покрывали каждый сантиметр обоев, а стол и полки были заполнены снимками в рамках на ножке. Как и на снимках в хижине, на многих из них были люди, часто — женщины и дети, но некоторые из фотографий в Бабулиной личной гостиной были винтажными черно-белыми карточками.

При виде маленькой пожилой женщины посреди комнаты, увешанной фотографиями, у меня непроизвольно перехватило дыхание, а затем я удивленно выдохнула. Ясно, что передо мной: люди, которым она помогла на этой горе. Их были сотни. Не пересчитать. Некоторым фотографиям даже