Сверхдержава - Сергей Дедович

Я дал отбой, вышел из редакции, распахнул дверь в соседнюю квартиру, увидел там Вадима, он всё ещё что-то говорил мне в трубку, я сказал:

– Вадим, завтра утром вы мне возвращаете полную сумму месячной ренты, максимум, что я готов заплатить вам за ванную – пять тысяч рублей.

– Пять тысяч рублей, – выкатил глаза Вадим, – это грабёж, почему так мало?!

– Потому что за эти деньги можно купить белую краску, чтобы покрасить трубу, и какой-нибудь хороший коврик, чтобы закрыть пятна на линолеуме.

– Нет, Сергей, линолеум надо менять!..

– Линолеум вообще не надо стелить в ванной комнате, но если вы считаете, что его надо менять, так меняйте, едва ли кусок линолеума стоит дороже трёх тысяч.

– Его весь надо менять, понимаете, весь!

– Вадим, сколько, по-вашему я вам должен?

– Двадцать пять тысяч минимум.

«Двадцать пять тысяч!» – дряхлый подонок без тени смущения называл мне эту сумму, он хотел забрать двадцать пять тысяч из тридцати, составлявших залог, он хотел пустить меня по миру!

– Вы в себе, Вадим?

– Как никогда.

– Вы хотите двадцать пять тысяч за кусок линолеума и за то, что не успели вызвать оценщика?

– Это мой труд, я тут делал всё своими руками, старался, а вы на мой труд… – Вадим заплямкал, готовясь произнести отвратительное слово, – накакали! – на такое слово его хватило.

Мне расхотелось быть вежливым, и я начал орать, я орал так, что дребезжали светильники, прикрученные Вадимом к стенам в этой квартире-студии, чтобы с её помощью сосать кровь очередного съёмщика, через десять минут должны были приехать грузчики, и я должен был уехать с ними, завтра утром – рейс, у меня ни минуты роздыха, чтобы препираться с еле живым скупцом, который напоследок решил меня обуть, и я прекрасно понимал, что бессмысленно вызывать полицию, которая в итоге заберёт столько времени и сил, что это будет стоить трёх сумм залога, и я орал на Вадима, орал самозабвенно, упиваясь ором, чувствуя в нём силу, правду, свободу, впервые за много лет, срывая глотку, я орал так, что у меня в ушах звенело, я орал, а Вадим смотрел на меня маленькими жадными глазками обиженного дитя, глазками, окружёнными густыми морщинами, и я признал в нём сам мир, весь земной мир смотрел на меня глазками Вадима, наконец-то мы были с ним один на один, с этим дряхлым, заботящимся только о себе Альфа-мирком, который дожил до седин и думает, что ему теперь всё положено вперёд других, что ему теперь всё сойдёт с рук, которому плевать на молодых, гниющих в нищете и бюрократии, не могущих ничего сделать, пока старые, возомнив себя мудрецами, правят свой пошлый скучный жестокий бал, дабы продлить время до своей жалкой смерти, но к тому моменту, как дряхлые скряги рассыпаются прахом, новые молодые уже стареют, и полнят ряды дряхлых скряг, и начинают вымещать свою обиду на других молодых: цикл повторяется вечно – и точка.

Больше всего на свете мне хотелось сломать этот большой, тонкий, будто предназначенный, чтобы быть сломанным, нос Вадима, мне хотелось видеть, как из него хлынет струя цвета кумача, заливая рекой высохшую долину белёсой морщинистой кожи, заливая отверстые рот и глаза Вадима, рухнувшего, получающего новые удары, не могущего опомниться от моей недопустимой дерзости, на какую, секунду назад казалось, я не смогу решиться, уважая почтенный возраст, но мне было плевать на почтение, я видел перед собой подряхлевшего скверного мальчишку, считавшего себя уважаемым мэтром, и кто-то должен был преподать ему урок, и единственным, что меня остановило, было вовремя снизошедшее на меня осознание: скорее всего, я просто убью Вадима – его хлипкие кости и хрящи, его высушенное обидами Кащеево сердце просто не выдержат моего праведного гнева, и тогда я окажусь в бегах или за решёткой – оба варианта не вязались с развитием Чтива и РД, поэтому я отредактировал свой пыл и сказал:

– Вадим, можете забирать все тридцать тысяч.

– Серьёзно? – не веря счастью, вскинул брови Вадим.

– Ещё как.

– Это щедро, Сергей, – заулыбался он.

– Не обольщайтесь, ущерба будет ровно на них.

Кристально я осознал, что делать: я должен был разомкнуть круг старых подонков и молодых, превращающихся в них, вырваться из него, должен был отдать всё, что у меня было, и я зашагал в редакцию, Вадим бросился за мной, я взял Иннерову микрофонную стойку, прямую, с устойчивым тяжёлым основанием, пошёл к плазменному телевизору, служившему мне вторым монитором, и с упоением опустил на него свою музыкальную булаву, разнёс его в пластиковые щепки, Вадим подбежал, что-то крича, схватил меня за предплечье, я повернулся к нему и посмотрел в глаза, ничего не говоря – он прочитал мой взгляд, опустил руки и отпрянул назад: старик-процентщик осознал, в какой опасности он находится, почувствовал, что его жизнь может оборваться прямо сейчас всего одним моим движением, и мне это понравилось, я подошёл к книжному шкафу со стеклянными дверцами и разбил их, после чего повалил шкаф на пол и проломил стойкой его фанерную заднюю стенку, Вадим больше не кричал, он стоял поодаль, сжав кулаки, и тяжело дышал, глядя на меня, я посмотрел ему в глаза ещё раз, он не отводил взгляд, я улыбнулся, подошёл к кухне и разнёс вдребезги всё, что там было: кофеварку, микроволновку, тарелки, чашки, и я чувствовал вечную огненную молодость, и я чувствовал, как будто впервые дышу.

Я поставил стойку на пол, окинул взглядом редакцию и сказал Вадиму:

– Теперь мы в расчёте.

Мир ничего не сказал мне устами Вадима, мир, не разжимая кулаков, удалился Вадимом в соседнюю квартиру-студию.

Заебись поболтали.

Я был уверен, что он вызовет полицию, но мне было плевать, как раз приехали грузчики, я впустил их – один, увидев раздрай, спросил:

– Что тут произошло?

– Собирался в спешке, – ответил я и поставил микрофонную стойку к остальным вещам.

Грузчики вынесли мои вещи и книги Чтива, мы отвезли их на склад, я вернулся в редакцию, полиции не было, обходя битые стекло и фарфор, я подошёл к дивану и, не раскладывая его, лёг спать, проснулся по будильнику, полиции всё ещё не было, как и Вадима, я оставил ключи на кухонном столе, взял рюкзак и вышел на улицу, ещё раз посмотрел, как Мариинская больница и Подписные издания непримиримо ломают взгляды друг о друга, навсегда разделённые Литейным проспектом, и поехал в аэропорт, да, теперь мне предстояло заработать на тридцать тысяч больше, чтобы выжить, мне предстояло в очередной раз срочно в экстренных условиях что-то придумать, извернуться и прыгнуть