Сверхдержава - Сергей Дедович

‘Pink Floyd’, Марина Михайловна смотрелась бы здесь восхитительно, среди этих красивых и, наверное, богатых людей – так и не разберёшь, ведь многие богачи одеваются как босяки, сам же я одеваюсь в сорочку, брюки и высокие ботинки, всё цвета ночного Атлантического океана – Катя Яковлева в свою бытность веддизом позаботилась даже о моём стиле одежды.

– Почему ты всегда в чёрном, Бедович? – спрашивает Писистрат.

– Я в постоянном трауре по глупцам и страдающим от их глупости, – отвечаю я.

Сам Писистрат, встречая меня, одет в светлую длинноворсую шубу поверх синего костюма с жилеткой, ворот белой рубашки венчает расшитый под гжель платок, я дарю ему держатель визиток в виде рук Будды из красного дерева, благодарность Писистрата выглядит искренней, он в целом проявляет много внимания ко мне и ведёт себя не как с наёмным сотрудником, а на равных, что для меня приятно – неужели мой талант наконец оценил кто-то, понимающий культуру и равенство живых существ, и неужели я действительно больше никогда не буду голодать и искать работу кладовщиком, на которую меня не возьмут, понимая, что долго я там не задержусь, неужели теперь я обитаю здесь.

Писистрат угощает меня кубинской сигарой, мы курим на лоджии, и трудно насмотреться на плавное течение реки в густеющем ночном тумане, растворяющем золотистый свет фонарей и сияние неоновых вывесок.

– Я много думал о том нашем разговоре в машине, Писистрат, – говорю я, когда мы остаёмся одни, – и я пришёл к ошеломительному выводу.

– Какому же?

– Даже ты сам не знаешь, как текст становится реальностью, ты просто сдаёшь работу заказчику и не задаёшь лишних вопросов – я прав?

– В яблочко, Бедович, – легко улыбается сквозь дым Писистрат, – более того: я даже не уверен, что заказчик осведомлён о порядке вещей существенно лучше нас, а сколько заказчиков в этой цепочке, известно одному богу.

– И тебя это не беспокоит?

– О чём же мне беспокоиться, когда я знаю так мало, – молвит Писистрат, – вот знал бы я больше, тогда, наверное, стоило бы, а так, веришь ли, чувствую себя спокойно, как танк, минуту назад сошедший с конвейера.

– Тебе самому не любопытно, что за сила за этим стоит?

– Очевидно, немалая, и если она не хочет, чтобы я знал, что она такое, то лучше мне и не знать, а если она захочет, чтобы я знал, тогда она сама мне покажется.

– Мировое правительство?

– Не гадай, Бедович, – томно вздыхает Писистрат, – а то ещё догадаешься, ну в самом-то деле, врубись, тебе выпал счастливый билет: пиши современность как нравится, получай солидные деньги, только смири любопытство.

– Сразу видно, что ты не писатель.

– О, я не хотел бы им быть.

– Тебе повезло, что ты понял это до того, как стал им.

Писистрат смеётся глубинно.

– Возможно, у меня есть кое-что по твоему вопросу о татаро-монголах, – вдруг говорит он, – обещать ничего не могу, но когда и если смогу, ты узнаешь первым.

Я чувствую впрыск гормонов радости, врата Святого города совсем близко, и только много позже, за полночь, уходя с вечеринки, я обращаю внимание на то, что под высоким потолком главного зала расположен ещё один арт-объект: корпус атомной бомбы – по видимости, настоящей.

Первого ноября я психанул и написал Марине Михайловне:

– Мариша, кисочка, ты не забыла, что я тебя ангажировал на Новый год?

– Хеллоуин уже закончился, – мне в ответ, – ты заблудился?

– Как же быстро мы перешли к теме блуда, нежная тыква, видно, кто-то до того настойчиво вызывал меня, что я решил задержаться, напишу место встречи ближе к дате.

– Боюсь, обстоятельства непреодолимой силы вынуждают меня расторгнуть договор в одностороннем порядке.

– Не могу не поинтересоваться, каковы эти обстоятельства непреодолимой силы, опиши их, будь ласкова.

– О моих обстоятельствах я сообщать не вижу смысла, потому что какую бы истину я тебе ни изложила, та окажется гнусной ложью, силы непреодолимы, уверена, тебе это знакомо, спасибо за профессионально выверенный подход к ангажементам, желаю счастливого Нового года.

– К сожалению, я не могу признать обстоятельства, которые мне неизвестны, непреодолимыми, Бернская конвенция на моей стороне, мы продолжим, когда ты будешь готова, ведь то, что мы были вместе, не было для тебя достаточно непреодолимым обстоятельством, чтобы не встречать Новый год там, где тебя ангажировали, поэтому теперь мне важно знать, каковы эти непреодолимые обстоятельства, и мне, конечно, понятна твоя холодцеватость в ответах, потому что мои сообщения не могут на подсознательном уровне не вызывать у тебя ощущения ужаса от того, что если ты пойдёшь на контакт, всё снова повторится и закончится тем же самым, мне это тоже не надо, твоя холодцеватость мне понятна, потому что в последний раз я сам тебя оттолкнул и даже в чём-то спровоцировал, потому что разозлился: всю свою авторскую жизнь я веду войну против тех, кто не читал, но осуждает или начал читать, но бросил, ничего не понял и торопится полить текст и автора грязью, и я не смог вынести того, что моя любимая женщина с таким рвением примыкает к армии врага, поэтому да, я тебя оттолкнул, твоя холодцеватость мне понятна, и я совсем не хочу, чтобы это всё повторилось, живу я тихо и складно, тебя вспоминаю добрым словом, наслаждаюсь собой и вполне этим доволен, воспоминаниями о тебе наслаждаюсь тоже, но зависимости от тебя не чувствую, твоя холодцеватость мне понятна, но если ты расскажешь о нынешней себе немного больше, чем позволяет искренняя любезность, я не использую это против тебя.

– Дарлинго, моя холодцеватость – это не следствие всего, что было и чем всё закончилось, пока ты ломал об меня свой последний кнут, я уже знала, что этот кнут будет последним, мне неинтересно обсуждать это, и никакого просветления и иного положительного ощущения я не испытала тогда и не испытываю по сей день, моя холодцеватость – это нормальная, свойственная мне вежливость, коей лучше не злоупотреблять, у меня в жизни сейчас в избытке того, чем мне нужно заняться и о чём подумать, но рассказывать об этом тебе я не буду, потому что потому – зла не держу, дружить не стану.

– Ещё чего, ногастая, не хватало мне с тобой дружить, я всегда смотрел и смотрю на тебя как на женщину и не иначе, это не дружба, а совсем другое, я могу представить, что у тебя всего в избытке, когда же было иначе, я тоже не от наличия лишнего времени пришёл, и пришёл я не спросить, как у тебя дела, а напомнить про Новый год и, если имеются