Заговор головоногих. Мессианские рассказы - Александр Давидович Бренер
В этих словах – ключ к истории Никодима Старшего.
Это повесть о человеке, которому любовь никак не даётся – ну просто никак.
Но Никодим чует: без любви ему каюк!
И он ищет любовь, гонится за ней, влачится из последних сил, хватается, чтобы снова упасть, а потом подняться и лететь за любовью на край света – из села Исакогорки возле Архангельска в святую землю, в Иерусалим…
Люди, встреченные Никодимом, не помогают, а мешают ему: «Отчего так много лживых людей я встречаю за последнее время?»
Лживые люди против любви.
Но у Никодима, как у настоящего сказочного героя, достаёт смекалки и мужества, чтобы продолжать свои рискованные странствия.
Книга обрывается, не дав ответа читателю: кем Никодим в своём становлении становится – бесом или ангелом?
Или Никодимом Многоопытным?
4. Согласно архивным сведениям, Алексей Дмитриевич Скалдин написал продолжение своего романа, однако оно не дошло до нас.
«Странствия и приключения Никодима Старшего» были задуманы как первый сегмент трилогии «Повествование о Земле», но вторая часть и финал этого сочинения, судя по всему, утрачены.
Есть предположение, что в потерянных частях книги Никодим преодолевает бесовское наваждение.
Есть также мнение, что история Никодима Старшего – это история любви самого Скалдина.
Он был религиозным мыслителем с напряжённым мессианским предчувствием.
Он был изобретательным и неутомимым писателем.
Но прежде всего он был человеком, способным радоваться жизни, находя в ней потаённый смысл и блаженную бессмыслицу.
Судьба этого гения горестная.
После революции он знал лишь травлю, тюремное заключение, ссылку, клевету и лишения.
Умер он как умирают мученики.
Кроме двух блистательных эссе, книги о Никодиме, горстки стихов и прозаических отрывков от А. Д. Скалдина до нас дошло ещё молчание – наилучшее художественное произведение, избегающее авторства и идущее на пользу всем без исключения.
Он остался одним из самых сокрытых и недостижимых русских вестников, чьё целительное послание рассеялось в воздухе, которым мы дышим из последних сил.
5. Как известно, у всех читаемых вещей есть тайное прочтение.
Оно называется мессианским, если не бояться великих замученных слов.
Читая о скитаниях Никодима Старшего, я понял, что если и есть какая-то Красота и какая-то Истина, то это красота-истина бесконечных странствий, спотыканий и утрат, а не красота обладания и божественного присутствия.
Существует лишь ворованный воздух, а не сакральный дар.
Никодим – это, конечно, я сам.
И не только Никодим, но и мерзкий послушник Марфушин-Муфточкин, и фабрикант Лобачёв, и госпожа NN, и фабричный рабочий, похожий на исчадие ада или на тель-авивского бездомного, и Лейзер Шмеркович Вексельман, и деревянные манекены, изготовляемые на лобачёвской фабрике, и вообще все сломанные, блуждающие в потёмках и жаждущие избавления создания, описанные Скалдиным.
Все они – я, как и всё вокруг, вплоть до уродливых зданий, пыли, мух, дождевых капель, цветов в заплёванных урнах и прохожих на бетонном мосту.
Я, я, я…
И тут уж ничего не поделаешь, кроме спасения от всего этого.
Вот я и спасаюсь как могу.
Спасибо вам, Алексей Дмитриевич!
История отца
Значит, это анти-воспоминание.
Леон Богданов
1. Папа стоял и смотрел в окно – голый, в одних шлёпанцах.
Из его промежности свисало яйцо – бледное, в кровеносных сосудиках.
Он сказал:
– Знаешь ту девочку во дворе?
Я подошёл к окну и увидел Зою.
Она прыгала через скакалку.
– Ага.
– Пойди – сними с неё трусы!
Это мне понравилось.
Я надел чёрные мамины перчатки и спустился вниз.
Во дворе солнце жарило, пахло помоями.
Зоя была тут как тут.
Она перестала скакать и воззрилась на меня, как на Агамемнона.
Я присел на корточки и осклабился.
Она ткнула пальцем в мои перчатки, доходящие до локтей:
– Не жарко?
– Жалко у пчёлки! – выкрикнул я и состроил рожу.
Зоя хмыкнула:
– Дурак.
– Целка.
– Что? – удивилась она.
Указав на асфальт, я ляпнул:
– Золотой жук!
Зоя мгновенно отреагировала:
– Где?
Никакого жука, разумеется, не было.
Вернее, он был – в новелле Эдгара По.
Я эту новеллу не дочитал, но влюбился в название.
Зоя смотрела на меня, как на фраера:
– Ты дурак?
– А что?
– Дурак.
– А ты сука! – крикнул я и подпрыгнул, как гамадрил.
Она вздрогнула и попятилась.
Я издал вопль и ухитрился нырнуть под её сарафан.
Там пахло шоколадными вафлями.
Я спустил с неё трусы, но ничего такого увидеть не успел.
Она меня ударила – кулаком по башке.
Но плакал не я.
Плакала Зоя:
– Ыыыыыыы…
2. Я вернулся домой в радостном настроении.
Папа сказал:
– Ты хорошо снял с неё трусы. Как Арамис.
Это был его любимый литературный персонаж.
На втором месте – Шерлок Холмс.
На третьем – Холстомер.
Мы оба были книгочеями.
– Хочешь гренки? – папа облизнулся, как кот.
– Ага.
Он долго взбивал яйца в кастрюльке с голубой каёмочкой.
При этом его собственное яйцо дрожало между ног.
– Все счастливые семьи похожи друг на друга, но каждая несчастливая семья несчастлива по-своему, – сказал муж моей матери.
А я:
– Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода.
Папа подхватил:
– Если б милые девицы так могли летать, как птицы, и садились на сучках, я желал бы быть сучочком, чтобы тысячам девочкам на моих сидеть ветвях…
Я вторил:
– Ворон к ворону летит, ворон ворону кричит…
Тут в дверь позвонили.
– Что за вздор? – вскричал отец.
Он стоял и вращал глазами:
– Кого чёрт принёс?
Звонили настойчиво.
– Открывать или не открывать?! – возгласил папа.
– Лучше ужасный конец, чем ужас без конца, – сказал я.
Он глянул на меня как на идиота и пошёл в прихожую.
Я же, как всегда, решил подслушивать: кто и что?
3. Отец Зои – вот кто это был!
Я слушал, как он жалуется:
– Ваш сын опозорил мою дочь!
Ну и так далее, и тому подобное…
Папа, вежливо:
– Будьте добры, войдите, прошу вас.
Потом в мою сторону:
– Поди сюда, гадина!
Вместо этого я кинулся в туалет, запер на щеколду дверь.
Папа подступился и заорал:
– Открой, дрянь!
– Пошёл в жопу, – сказал я.
Он стал ломиться:
– Жопошник! Говнюк!
Я хохотал: ха-ха-ха!
И вдруг – трах-тара-рах! – задвижка не выдержала.
Папа стоял в дверях – разъярённый, как бенгальский тигр.
Он был уже в шортах: ради гостя принарядился, лицемер.
Голый живот падал на пряжку ремня.
Я эту пряжку знал: хуже Ахиллесова копья.
– Убью, – прошептал отец, поджимая брюхо.
– Да пошёл ты!
Он схватил меня за волосы и поволок
