Дело Тулаева - Виктор Серж
И теперь он точно так же, украдкой, уходил с бала, и никто не оглянулся на него: для танцевавших солдат он был таким же чужим, как тогда – для бойцов-могильщиков. И так же, как тогда, здесь, на мраморной лестнице, его догнали штабные офицеры, предлагая свои услуги, домогаясь его мнения.
Он спустился по лестнице, окружённый секретарями и командирами, отклоняя по дороге одно за другим все их приглашения. Те, что были в самых высоких чинах, предлагали ему переночевать у них, чтобы завтра присутствовать на учении, осмотреть мастерские, школу, казармы, библиотеки, бассейн, штрафное отделение, моторизованную кавалерию, образцовый госпиталь, походную типографию... Он улыбался, благодарил, обращался к незнакомым на «ты», даже шутил, хотя ему хотелось крикнуть: «Довольно! Замолчите вы наконец! Я не из штабной породы, неужели это у меня на лице не написано?» Эти марионетки и не подозревали, что он через несколько дней будет арестован; он всё ещё представлялся им в ореоле Центрального Комитета.
Он заснул в «линкольне» ЦК. Незадолго до рассвета где-то на дороге его разбудил толчок. Пейзаж понемногу вырисовывался из темноты: он различил чёрные поля под бледными звёздами. И то же выражение безысходной грусти он увидел через несколько часов на лице Тамары Леонтьевны, пришедшей в его кабинет с докладом. Он был в хорошем настроении и с улыбкой фамильярным жестом взял её за руку – но тотчас же ощущение смутного страха сообщилось и ему.
– Ну вот, всё прекрасно улажено, – это дело донецкого профсоюза будет закончено через сутки... но что с вами, Тамара Леонтьевна, вы больны? Не надо было приходить сегодня, если вы себя плохо чувствуете.
– Я пришла бы во всяком случае, – пробормотала Тамара Леонтьевна бескровными губами, – простите меня, но я должна, я должна вас предупредить...
Она, по-видимому, была в отчаянии, не находила слов.
– Уходите отсюда, Иван Николаевич, уходите сейчас же и больше не возвращайтесь. Я нечаянно подслушала телефонный разговор между директором и... не знаю кем... не хочу знать, не должна знать и не имею права вам это говорить... Ах, боже мой, что я делаю!
Кондратьев ласково взял её за руки: они были ледяные.
– Полно, полно, я и сам знаю, Тамара Леонтьевна, успокойтесь... Вы думаете, что меня арестуют? Она утвердительно моргнула.
– Уходите отсюда, скорее, скорее!..
– Да нет же, – сказал он, – вовсе нет.
Он отошёл от неё, превратился снова в недоступного заместителя начальника по проверке спецпланов.
– Благодарю вас, Тамара Леонтьевна. Прошу вас закончить к двум часам дело угольных копей Юзовки. А пока что позвоните Генеральному секретарю, настаивайте от моего имени, постарайтесь дозвониться до кабинета Генсека... Немедленно, пожалуйста!
Неужели этот свет – свет последнего дня? Добиться аудиенции у Генсека? Один шанс на тысячу... А дальше что? Красивая морская рыба, вся, как кирасой, покрытая чешуей, бьётся в удушливых сетях, и в каждой чешуйке отражается блеск всего мира... Но я готов.... Он яростно курил одну папиросу за другой, бросал каждую после двух затяжек, давил её на краю стола, кидал на пол и немедленно закуривал другую. Челюсти его сжались, он забывал обо всём на минуту в своём директорском кресле, в этом нелепом рабочем кабинете, преддверии невообразимых пыток. Тамара Леонтьевна вошла опять, не постучавшись.
– Я вас не звал, – сердито сказал он, – оставьте меня в покое. Ах да, вы соедините меня по телефону, когда получите сообщение...
Может, действительно надо бежать, может, существует ещё какая-то возможность?
– Ну, в чём дело? Угольные копи Горловки?..
– Нет, нет, – сказала Тамара Леонтьевна, – я попросила для вас аудиенцию. Он примет вас ровно в три в Центральном Комитете...
– Что, что? Вы это сделали? Да кто вам позволил? Вы с ума сошли – это неправда! Я вам говорю, – вы с ума сошли...
– Я слышала ЕГО голос, – продолжала Тамара Леонтьевна, – ОН САМ подошёл к телефону, уверяю вас...
Она говорила о нём с благоговейным ужасом. Кондратьев окаменел: большая морская рыба начинает задыхаться...
– Хорошо, – сухо сказал он, – займитесь докладом о Донецкой области, Горловке и прочем. А если у вас болит голова, примите аспирин.
...Без десяти минут три; большая приёмная Генерального секретариата. Два председателя союзных республик тихо беседовали между собой. Говаривали, что иные председатели республик бесследно исчезали по выходе из этой приёмной. Три часа. Пустота. Шаги в пустоте.
– Пройдите, пожалуйста...
Пройдите в пустоту.
Вождь стоял в неяркой белизне своего просторного кабинета. Он встретил Кондратьева неласково; рыжие его глаза были непроницаемы. «Привет», – равнодушно пробормотал он. Кондратьев не испытывал ни малейшего страха и сам удивлялся своему спокойствию. «Ну вот, мы с тобой стоим лицом к лицу: ты – Вождь, а я? Я и сам, по правде сказать, не знаю, жив ли я ещё или мёртв, – если не считать отрезка времени второстепенного значения. Что же дальше?»
Вождь сделал несколько шагов по направлению к нему, но не протянул ему руки. Осмотрел его с головы до ног – медленно, сурово. Кондратьев уловил страшный, не высказанный вслух вопрос: «Ты – мой враг?» – и ответил так же, не разжимая губ: «Я враг? Ты что, с ума сошёл?»
Вождь спокойно спросил:
– Ты, значит, тоже изменяешь?
И так же спокойно, из глубины абсолютной уверенности, Кондратьев ответил:
– Нет. Я тоже не изменяю.
Каждое слово этой страшной фразы – как ледяная глыба. От таких слов отказаться невозможно. Ещё несколько секунд, и всё будет кончено. За такие слова вас уничтожают тут же, на месте. Но Кондратьев твёрдо закончил:
– И ты сам это знаешь.
Сейчас он кого-то позовёт, приглушённым от гнева голосом отдаст приказ. Его руки сделали несколько несвязных движений, – может быть, искали кнопку звонка? Уведите этого мерзавца, арестуйте, уничтожьте его: то, что он сказал, в тысячу раз хуже предательства. И Кондратьев опять заговорил со спокойной решимостью:
– Не сердись. Это ни
