О политике, кулинарии и литературе - Джордж Оруэлл
«Имажинистское» письмо – это своего рода фланговая атака на позиции, неприступные с фронта. Писатель, пытающийся сотворить что-то не холодно «интеллектуальное», очень немногое может сделать с помощью слов в их первичном значении. Он достигает желаемого эффекта – если достигает – используя слова хитроумно-окольными способами, полагаясь на ритмику, модуляции и так далее, как в устной речи он полагался бы на тональность и жесты. В случае поэзии – это слишком хорошо известно, чтобы об этом спорить.
Свое затменье смертная луна
Пережила назло пророкам лживым…[9]
Ни одному человеку, мало-мальски понимающему поэзию, даже в голову не придет, что это двустишие описывает реальные в своем «словарном» смысле события. Принято считать, что это двустишие отсылает к событиям, связанным с королевой Елизаветой, которая благополучно преодолела серьезные испытания.
Словарное значение имеет, как и почти всегда, какое-то отношение к реальному событию, но не большее, чем отношение описания картины к самой картине. То же самое касается и прозы, mutatis mutandis[10]. Возьмем для примера роман, который, по видимости, не имеет ничего общего с описанием внутренних переживаний, такой, который называют «правдивой историей». Например, пусть это будет «Манон Леско».
С какой целью автор придумывает весь этот скучный вздор о ветреной девице и беглом аббате? Потому что у автора есть определенное представление, точка зрения, иллюзия – назовите это как угодно, и он знает, возможно, по своему опыту, что нет никакого смысла излагать эту иллюзию, описывая ее так, как описывают речного рака в учебнике по зоологии. Но, отказавшись от такого описания, он изобрел нечто другое (в данном случае – плутовской роман: в другую эпоху он выбрал бы иную форму), и он смог передать иллюзию или хотя бы часть иллюзии.
Писательское искусство, на самом деле, заключается по большей части в умении искажать слова, и, я бы даже сказал, что чем менее очевидно это искажение, тем тщательнее оно исполнено.
Ведь писатель, который, по всей видимости, искажает слова, отклоняясь от их смысла (например, Джерард Мэнли Хопкинс), в действительности, если присмотреться внимательнее, делает отчаянную попытку использовать их абсолютно прямолинейно. В то время как писатель, который, как кажется, вообще не прибегает к трюкам, например сочинители старинных баллад, наносит особенно изощренный фланговый удар, хотя в случае сочинителей баллад это, несомненно, происходит неосознанно.
Конечно, мы слышим массу заклинаний на тему о том, что всякое хорошее искусство «объективно» и что каждый истинный художник хранит свою внутреннюю жизнь при себе. Но те, кто утверждает это, имеют в виду нечто совсем другое. Они имеют в виду, что хотят, чтобы внутренний мир выражался исключительно косвенными способами, как в балладе или в «правдивой истории».
Слабость окольного метода, не говоря уже о его сложности, заключается в том, что обычно он терпит неудачу. Для всякого, кто не является выдающимся художником (а возможно, и для них тоже), инертность слов приводит к неизбежной фальсификации. Написал ли кто-нибудь когда-нибудь любовное письмо, в котором он сказал бы именно то, что намеревался сказать?
Писатель фальсифицирует себя – как намеренно, так и непреднамеренно. Намеренно – потому что случайные свойства слов постоянно искушают его и отпугивают от смысла, который он собирался в них вложить. Он ухватывает идею, пытается ее выразить, а затем из возникшей мешанины слов сам по себе начинает формироваться узор, причем более или менее случайно. Это не тот узор, которого хотел добиться автор, но он, как правило, не получается ни вульгарным, ни неряшливым; это «хорошее искусство». Автор одобряет его, потому что «хорошее искусство» – это более или менее таинственный дар небес, и жаль расходовать его понапрасну, если он присутствует сам по себе. Но разве не каждый, обладающий хотя бы крупицей ментальной честности, сознает, что лжет сутками напролет, как устно, так и письменно, в случае если ложь поддается художественной обработке, а правда – нет?
Однако если слово представляет значение так же полно и точно, как высота, помноженная на основание, представляет площадь параллелограмма, то по крайней мере отпадает необходимость лжи. Но в сознании читателя или слушателя есть и дальнейшая фальсификация, потому что слова – это не прямые проводники мышления, и читатель все время видит смыслы, которых там нет. Уместной иллюстрацией этого тезиса является наша предположительная высокая оценка иностранной поэзии.
Судя по «Vie Amoureuse du Docteur Watson»[11], написанной зарубежными критиками, мы знаем, что истинное понимание иностранной литературы почти невозможно. Тем не менее совершенно невежественные люди утверждают, что получают – и они на самом деле получают – огромное удовольствие от поэзии на иностранном или даже мертвом языке.
Очевидно, что это удовольствие может быть получено от чего-то, чего автор никогда не имел в виду, возможно, от чего-то, что заставило бы его перевернуться в гробу, если бы он узнал, что это ему приписывают.
Я повторяю самому себе: «Vixi puellis nuper idoneus»[12], и повторяю это беспрерывно в течение пяти минут – из-за красоты слова «idoneus»[13]. Тем не менее, учитывая культурную и эпохальную пропасть, мое плохое знание латыни и тот факт, что никто не знает, как говорили римляне, возможно ли, что я наслаждаюсь именно тем смыслом, какой вкладывал в свой стих Гораций?
Например, я прихожу в экстаз от красоты картины только потому, что кто-то случайно плеснул на нее краской и оставил пятно спустя двести лет после ее написания. Заметьте, я не утверждаю, что ценность искусства станет выше, если слова начнут более надежно передавать смысл. Насколько я могу судить, примитивизм и расплывчатость языка способствуют расцвету искусства. Я всего лишь критикую слова за то, что они не справляются с функцией проводников мысли. И мне кажется, что с точки зрения точности и выразительности наш язык так и остался в каменном веке.
Решение, которое я предлагаю, заключается в изобретении новых слов, изобретении столь же целенаправленном, как изобретение нового автомобильного двигателя. Предположим, что существует словарь, который точно выражает жизнь сознания или хотя бы бóльшую ее часть.
Предположим, что нет более нужды в оглупляющем ощущении, что жизнь невыразима, не будет всяких фокусов-покусов с художественностью;
