О политике, кулинарии и литературе - Джордж Оруэлл

Гитлер с его безрадостным мрачным мировоззрением ощущает это особенно остро. Он знает, что человеку нужны не только комфорт, безопасность, короткая рабочая неделя, гигиена, контроль рождаемости и вообще здравый смысл. Людям, по крайней мере иногда, нужны борьба и самопожертвование, не говоря уже о барабанах, флагах и парадных изъявлениях верности. И если оставить в стороне экономическую теорию фашизма и нацизма, то с психологической точки зрения они намного выигрышнее любой гедонистической концепции жизни. Возможно, то же самое верно в отношении милитаризованной сталинской версии социализма. Все три великих диктатора только укрепили свою власть, возложив на свои народы невыносимое бремя. В то время как социализм и даже капитализм (пусть и не так охотно) обещают людям: «Я предлагаю вам хорошую жизнь», Гитлер заявил им: «Я предлагаю вам борьбу, опасности и смерть» – и в результате вся нация склонилась к его ногам.

Возможно, что позже людям это надоест и они изменят свое мнение, как это было в конце прошлой войны. После нескольких лет бойни и голода популярным лозунгом становится: «Величайшее счастье для подавляющего большинства». Но в настоящий момент побеждает другой лозунг: «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца». Теперь, когда мы воюем с человеком, отчеканившим его на своих скрижалях, нам не следует недооценивать его эмоциональную привлекательность.

1940 год

Новые слова

В наше время появление новых слов – процесс трудоемкий и постепенный.

Я где-то читал, что английский язык за год приобретает около шести слов, а теряет около четырех. Причем никакие новые слова не придумываются целенаправленно, если не считать названий материальных предметов. Слова для абстрактных понятий вообще никогда не образуются заново, хотя старые слова (например, «кондиция», «рефлекс») иногда могут приобретать новые значения с научной целью.

Мое предложение заключается в следующем: нужно составить словарь из нескольких тысяч слов, которыми можно обозначить те части и грани нашего опыта, которые сейчас не имеют словесного обозначения в языке. Эта идея может столкнуться с некоторыми возражениями, но я постараюсь справиться с ними по мере их возникновения. Для начала нужно определить цели, для которой требуются новые слова.

Каждый мыслящий индивид давно мог прийти к выводу: наш язык практически бесполезен для описания внутренних переживаний.

В целом давно замечено, что талантливые писатели (например, Троллоп и Марк Твен) начинают свои автобиографии с декларации о том, что они не собираются описывать свою внутреннюю жизнь, поскольку она по природе своей не поддается описанию.

Итак, когда мы имеем дело с чем-то неконкретным или невидимым (а иногда даже и с видимым, обратите, к примеру, внимание на то, как сложно описать чью-либо внешность), мы обнаруживаем, что слова имеют такое же отношение к реальности, как шахматные фигуры к человеческим существам.

Возьмем очевидный случай, не допускающий второстепенных толкований, – сновидения. Как можно их описать? Понятно, что вы никогда их не опишете, потому что в нашем языке просто нет слов для передачи атмосферы сновидений. Конечно, можно набросать приблизительную фактологическую фабулу сновидения. Вы можете сказать: «Мне снилось, что я иду по Риджент-cтрит с дикобразом в котелке» и все такое прочее, но это не реальное описание сна.

И даже если психолог интерпретирует ваш сон в понятиях «символов», то он все равно прибегает к технологии гадания, так как реальное качество сновидения, качество, которое придает дикобразу его единственное и неповторимое значение, выходит далеко за пределы слов. В самом деле, описание сна – это то же самое, что Боновские[7] переложения латинских и греческих стихов; это лишенный смысла пересказ, понятный только тому, кто читал оригинал.

Я выбрал сновидения как пример, который не подлежит обсуждению, но если бы неописуемыми были только сновидения, то не стоило бы вообще упоминать эту проблему.

Но, как выясняется снова и снова, бодрствующий разум не так разительно отличается от разума спящего, как нам представляется – или мы притворяемся, что представляется. Это верно, что по большей части наши мысли во время бодрствования являются вполне разумными – то есть в нашем сознании существует своего рода шахматная доска, по которой, подчиняясь законам логики и законам речи, двигаются наши мысли – логически и вербально. Мы используем эту часть нашего сознания (разума) для решения однозначно интеллектуальных проблем, и мы привыкли думать (то есть думать во время этой игры в ментальные шахматы), что это и есть все наше сознание, весь наш разум.

Но очевидно, что это далеко не так.

Хаотичный невербальный мир сновидений никогда не покидает наше сознание, и если здесь вообще уместны какие-либо расчеты, то я осмелюсь предположить, что приблизительно половина нашего бодрствующего мышления принадлежит этому ареалу.

Определенно, сновидческое мышление правит балом даже тогда, когда мы стараемся мыслить вербально; оно влияет на вербально оформленные мысли, и именно оно, это сновидческое мышление, делает нашу внутреннюю жизнь столь ценной.

Проанализируйте свои мысли в каждый данный момент времени. Главным в их движении будет поток безымянных вещей – они настолько безымянны, что начинаешь сомневаться, можно ли называть это мыслями, образами или ощущениями. Во-первых, есть объекты, которые вы видите, и звуки, которые вы слышите, и эти явления поддаются словесному описанию, но они же, проникая в ваше сознание, становятся чем-то совершенно иным и абсолютно неописуемым[8]. И, помимо этого, есть подобная сновидению жизнь грез, которую ваше сознание беспрерывно творит для себя, – и несмотря на то, что бóльшая часть ее тривиальна и очень скоро забывается, она, именно она, содержит прекрасное, забавное и так далее, выходящее за пределы того, что вообще можно выразить словами.

Между тем эта невербальная часть сознания является, пожалуй, самой важной его частью, ибо она есть источник почти всех мотиваций. Все предрасположенности, все неприязни, все эстетические оценки, все понятия о справедливом и несправедливом (эстетические и моральные рассуждения неразрывно связаны между собой) продиктованы чувствами, и мы признаем, что они тоньше слов.

Когда вас спрашивают, почему вы делаете или не делаете то-то и то-то, то вы неизбежно понимаете, что истинную, реальную причину невозможно облечь в слова, даже если у вас нет намерения ее скрыть; следовательно, вы рационализируете свое поведение, а это в той или иной степени нечестно.

Не знаю, сможет ли это кто-нибудь признать, но некоторые люди даже не подозревают, что на них влияет их внутренняя жизнь, или вообще не догадываются, что она у них есть. И это неоспоримый факт. Я замечал, что многие люди не смеются, пребывая в одиночестве, а я полагаю, что если человек не смеется в одиночестве, то его внутренняя жизнь