Дело Тулаева - Виктор Серж
– Настало время для окончательного, полного признания. Вы от нас многое скрыли: это показывает, каким непримиримым врагом вы стали для партии. Нам всё известно, Макеев! Всё доказано самым неопровержимым образом. Ваши сообщники сознались. Расскажите, какое участие вы принимали в заговоре, стоившем жизни товарищу Тулаеву?
Макеев опустил голову – или, точнее, голова его бессильно упала на грудь, плечи согнулись, как будто от этих слов тело его внезапно лишилось плотности. Чёрная дыра была перед ним, чёрная дыра, подвал, яма – нечего больше ответить. Он потерял дар слова и жеста и бессмысленно глядел на паркет.
– Обвиняемый Макеев, отвечайте! Вам дурно?
От него и побоями ничего бы не добились. Его большое тело стало вдруг дряблым, как набитый тряпками мешок. Его увели, за ним ухаживали, побрили его, вернули ему подобие обычного вида. Он не переставал говорить сам с собою. Его голова стала напоминать череп, высокий, конической формы череп, с выступающими челюстями, с хищно оскаленными зубами. Оправившись от первого нервного шока, он в ближайшую ночь вновь пошёл на допрос. Он шёл безвольным шагом, у него болело сердце, и, приближаясь к кабинету следователя, он терял последние силы.
– Макеев, в деле Тулаева у нас имеется против вас уничтожающее показание – показание вашей жены.
– Этого не может быть!
Странно ирреальный образ его жены – в другой, исчезнувшей жизни бывший реальным – вернул ему проблеск твёрдости. Его зубы злобно блеснули.
– Этого не может быть! Или же она врёт, потому что вы её пытали.
– Не вам обвинять нас, преступник Макеев. Вы продолжаете отрицать?
– Да.
– Так слушайте же! Узнав об убийстве товарища Тулаева, вы воскликнули, что ожидали этого, что он этого заслужил, что это он, а не вы, организовал голод в области... Передо мной ваши подлинные слова, прочитать их вам? Это правда или нет?
– Это ложь, – вполголоса ответил Макеев.
Из внутренней тьмы таинственно выплыло воспоминание: Аля, её жалкое, опухшее от слёз лицо... Она держала в дрожащих пальцах бубновую даму и кричала, – но сиплый, ослабевший звук её голоса едва доходил до него: «А тебя, изменник и врун, тебя когда убьют?» Что она задумала, что ей, несчастной дурёхе, внушили? Зачем она на него донесла – чтобы спасти его или погубить? Бездумная...
– Это правда, – сказал он, – но я должен вам объяснить, что в этом больше лжи, чем правды, лжи, лжи...
– Это совершенно лишнее, Макеев. Ваш единственный шанс на спасение – если такой шанс вообще имеется – в полном и откровенном признании...
Воспоминание о жене вернуло ему силы. Он стал похож на самого себя, саркастически бросил:
– Вроде как для всех других, верно?
– На что вы намекаете, Макеев? Что вы позволили себе подумать, контрреволюционер Макеев, изменник партии, убийца партии?
– Ничего.
Он вновь ослабел.
– Очень возможно, что это – ваш последний допрос. Последний день вашей жизни. Решение может быть вынесено сегодня же вечером. Вы меня поняли, Макеев? Уведите обвиняемого.
...В Кургане лёгкий грузовой автомобиль приезжал за осуждёнными в тюрьму. Иногда им объявляли приговор, иногда же позволяли ещё надеяться, и это было предпочтительнее, потому что порой приходилось поддерживать, связывать, тащить, затыкать рты тем, у кого больше не оставалось сомнений. А другие шли, как испорченные автоматы, но всё же шли... В нескольких километрах от вокзала, в том месте, где -рельсы, изгибаясь, блестят под звёздами, машина останавливается. Человека ведут в кустарники... Макеев присутствовал однажды при расстреле четырёх железнодорожников, воровавших почтовые посылки. Эти кражи вносили дезорганизацию в грузооборот, и Макеев потребовал на собрании райкома высшей меры наказания для этих проворовавшихся пролетариев. Сволочи! Он злился на них за то, что они вынуждали его прибегнуть к такой безобразно суровой мере. Железнодорожники надеялись ещё, что их просто куда-нибудь вышлют... «Не посмеют они расстреливать рабочих за такие пустяки» – всего-то было товара на семь тысяч рублей. Но последняя их надежда исчезла в кустарниках, под мрачной жёлтой луной, больной свет которой пронизывал хилую листву. Макеев, остановившись на повороте тропинки, смотрел на осуждённых. Первый шёл к вырытой яме решительным шагом, с высоко поднятой головой («из таких выходят революционеры...») Второй спотыкался о корни, подскакивал, втягивал голову в плечи, казалось, был погружён в глубокое раздумье – и только вблизи Макеев увидел, что этот пятидесятилетний человек неслышно плачет. У третьего был вид пьяницы, он то замедлял шаг, то пускался бежать... Они шли гуськом, за ними следовало несколько солдат с ружьями... Последнего, двадцатилетнего парня пришлось поддерживать под руки; узнав Макеева, он упал на колени, закричал: «Товарищ Макеев! отец родной, прости нас, помилуй нас, мы рабочие...» Макеев отскочил назад, ударился о корень и ушиб ногу; солдаты молча потащили мальчишку дальше. В эту минуту первый из четверых повернул голову и сказал спокойным и очень отчётливым в лунной тишине голосом: «Молчи, Саша, это ж не люди, а гиены... Им бы в морду плюнуть!..» Когда Макеев был уже в своей машине, до него донеслись, один за другим, четыре выстрела. Луна зашла за облака, шофёр чуть не заехал в канаву. Вернувшись домой, Макеев немедленно лёг в постель, крепко обнял спящую жену и долго лежал так с открытыми в темноте глазами. Тепло, исходившее от Али, и её ровное дыхание подействовали на него успокоительно. Он умел убегать от самого себя: ему нетрудно было ни о чём не думать. Прочтя на другой день в газете краткое сообщение о расстреле, он почувствовал даже некоторое удовлетворение: проявил себя «железным большевиком»...
Макеев не жил воспоминаниями, – скорее, воспоминания жили в нём скрытой и навязчивой жизнью. На освещённом экране сознания встаёт теперь другое воспоминание (а тем временем обвиняемого ведут обратно в камеру...). И это воспоминание мучительно связывается с другим. В ту пору Макеев чувствовал себя человеком другой породы, чем те, которых ночью ведут такой вот тропинкой в жёлтом лунном свете к яме, вырытой солдатами особого батальона. Казалось немыслимым, чтобы с вершины власти что-нибудь могло его низвергнуть в одну кучу с такими бедолагами. Даже попав в немилость, он остался бы в списках членов ЦК. Разве что исключили бы из партии – но и это было невозможно. Он был предан ей до глубины души, обладал нужной гибкостью, знал, что ЦК всегда прав, что Политбюро всегда право, что Хозяин всегда прав, потому что право – это сила; даже ошибка власти внушает к себе уважение, превращается в истину; стоит только уплатить накладные расходы, и неправильное решение становится правильным...
В тесной кабинке лифта (решётчатая клетка) сержант лет сорока своим могучим торсом
