Дело Тулаева - Виктор Серж
– Защищайся, я нападаю! – весело крикнул ему товарищ; глаза его смеялись, борода скосилась, он набирал снег обеими руками.
– Ах ты, сукин сын! – закричал, преобразившись, Филиппов.
Между ними разгорелась битва, как будто они были школьниками. Они подпрыгивали, хохотали, по самую поясницу проваливались в снег, прятались за стволами сосен, чтобы вылепить свои снаряды и как следует нацелиться. Казалось, они вновь обрели ловкость пятнадцатилетних подростков; весело восклицали «эх», заслонялись локтем, задыхались.
Владек, не двигаясь с места, твёрдо стоял на своих коротких ножках, методически лепил снежки, чтобы атаковать Рублёва сбоку. Он хохотал до слёз, бранился: «Вот тебе, теоретик! Моралист! Чёрт бы тебя побрал!» – и всякий раз промахивался...
Им стало жарко, сердца их колотились, прояснились лица. Незаметно посерело небо, и так же неожиданно спустился вечер на матовый, слегка туманный снег, на окаменевшие деревья. Все трое, тяжело дыша, направились к железной дороге.
– Здорово я тебе, Кирилл, попал в ухо! – воскликнул Филиппов, давясь от смеха.
– А ты, брат, – ответил Рублёв, – получил от меня как следует в затылок, а?
Владек возобновил серьёзный разговор.
– Знаете, нервы у меня расстроены, это факт, но в общем мне не так уж страшно. Будь что будет, подохну, как другие, для удобрения социалистической земли – если это земля социалистическая...
– Государственный капитализм, – сказал Филиппов.
А Рублёв:
– ...Надо осознать положение. При варварстве существуют несомненные достижения, при упадке – прогресс. Посмотрите на массы, посмотрите на нашу молодёжь, на новые заводы, на Днепрострой, Магнитогорск, Кировск... Все мы обречены на расстрел, но лик земли изменился, перелётные птицы, верно, не узнают больше пустынь, где возникли строительные участки. А новый пролетариат, десять миллионов за работой, за машинами – вместо трёх с половиной миллионов в 1927 году? Что принесёт миру через полвека это гигантское усилие?
– ...когда даже от наших косточек ничего не останется, – пропел Владек, быть может, без всякой иронии.
Из предосторожности они расстались, не доходя до первых домов. «Надо бы нам ещё увидеться», – предложил Владек, и двое других сказали: «Да, да, обязательно», но каждый из них знал, что это и невозможно, и бесполезно. Они простились, обменявшись крепким рукопожатием. Кирилл быстро заскользил на лыжах до следующей железнодорожной станции, вдоль безмолвных лесов, где темнота, казалось, рождалась из земли, подобно неуловимому туману. Тонкий, страшно заострённый голубоватый лунный серп вставал в ночи, – он как будто обхватывал идеальную женскую грудь. «Какая гадкая луна», – подумал Рублёв. Страх встаёт в нас совершенно как ночь.
Как-то вечером, когда Рублёвы кончали обедать, к ним пришла Ксения Попова – сообщить важную новость. На столе стояли блюдо риса, колбаса, бутылка нарзана, лежал серый хлеб. Примус гудел под чайником. Кирилл Рублёв сидел в старом кресле, Дора примостилась в углу дивана.
– Какая ты хорошенькая, – ласково сказал Кирилл Ксении, – покажи-ка твои большие глаза.
Она прямо поглядела на него, – у неё были большие глаза красивого разреза, окаймлённые длинными ресницами.
– Нет ни камней, ни цветов, ни неба такого оттенка, – сказал Рублёв жене. – Такие глаза – чистое чудо. Можешь гордиться, девочка!
– Да вы меня сконфузите, – сказала она.
Рублёв внимательно и не без лукавства разглядывал её: ясные черты лица, высокий, чистый лоб, закрученные на ушах белокурые косички и такое выражение, будто она всегда улыбалась жизни. Оказывается, чистота рождается из грязи, юность – из истощения. Он больше двадцати лет знал Попова: это был старый дурак, неспособый понять даже азбуку политической экономики, специализировавшийся на вопросах социалистической морали и погрязший поэтому по уши в делах Центральной комиссии партийного контроля. Прелюбодеяния, должностные преступления, пьянка, превышение власти, в которых обвинялись старые партийцы, – к этому сводилась вся жизнь Попова. Это он мотивировал выговоры, рассылал предупреждения, подготовлял обвинения, предвидел экзекуции, предлагал наградить палачей. «Немало приходится совершать грязный дел, – для них нужно много грязных исполнителей» – это была мысль Ницше. Но как, каким чудом из духа и плоти старого, насквозь прокисшего ханжи и фарисея Попова вышло это существо, эта Ксения? Значит, жизнь сильнее нашей жалкой материи. Кирилл Рублёв смотрел на Ксению с жадной и лукавой радостью.
Высоко положив ногу на ногу, девушка закурила, стараясь придать себе уверенный вид. Она была так счастлива, что боялась выдать себя. Неубедительно-небрежным тоном она сказала:
– Папа устроил мне поездку за границу: я еду в командировку в Париж на шесть месяцев по поручению Центрального управления текстильной промышленности, для изучения новой техники печатания рисунков на ткани. Папа давно знает, как мне хочется поехать. Я так и подпрыгнула от радости!
– И неудивительно, – сказала Дора, – я очень рада за тебя. Что же ты будешь делать в Париже?
– У меня голова кружится, когда я об этом думаю. Увидеть собор Парижской богоматери, Бельвиль! Я читаю жизнь Бланки, историю Коммуны. Пойду в предместье Св. Антуана, на улицу Св. Мерри, на улицу Аксо, увижу Стену коммунаров... Бакунин жил на улице Бургундии, но мне не удалось найти номер дома. А может быть, номера теперь другие. Вы не знаете, где жил Ленин?
– Я как-то был там у него, – медленно сказал Рублёв, – но совершенно не помню, где это было...
Ксения с упреком воскликнула: «О! Как можно забыть такое?» В её больших глазах было удивление.
– Да, правда, вы знали Владимира Ильича?.. Какой вы счастливый!
«Какой ты ребёнок, – подумал Рублёв, – и всё-таки ты права».
– И потом, – сказала она, преодолевая лёгкое смущение, – мне хочется немножко приодеться. Накупить красивых французских вещей... Скажите, разве это дурно?
– Напротив, очень хорошо, – сказала Дора, – всей нашей молодёжи нужны красивые вещи.
– Я так и думала! Я так и думала! Но папа уверяет, что одежда должна быть утилитарной, что всякое украшение – пережиток варварской цивилизации. Что моды отражают умонастроение буржуазии. (И в её необыкновенной синевы глазах стоял смех.)
– Твой отец неисправимый старый пуританин, – сказал Рублёв, – а как он поживает?
Ксения стала рассказывать. Бывает, что в глубине прозрачной воды, струящейся по камешкам, мелькнёт тень, привлечёт ваше внимание, потом исчезнет, и вы спросите себя, что это было, чья таинственная жизнь бежала там своим путём? Рублёвы вдруг навострили уши; Ксения сказала:
– Отец очень занят делом Тулаева, он говорит, что это – тоже заговор.
– Я немного знал Тулаева, – сказал Рублёв глухо, – четыре года тому назад я выступал против него в Московском комитете. Наступала зима, и, как всегда, не хватало топлива. Тулаев внёс предложение: отдать под суд руководящие кадры Треста топливных ресурсов. Мне удалось добиться отклонения
