Там, за холмами - Томас Клейтон Вулф
– Протест!… – Протест поддержан! – Или – Возражение отклонено!… – Дуэль трещит взад и вперед, как артиллерийские залпы: солиситор – упорный, настойчивый, полуулыбающийся; Пендерграфт – серия взрывных вспышек, рычащий скрежет обжигающих слов, воспаленный петушок с выпяченной головой, через паузы нарочито отклоняющийся назад, чтобы переложить свой фунт и сплюнуть вниз, между расширенных коленей, струйку табачного сока… а в толпе проносятся потоки возбуждения, шепота и напряженного интереса, прерываемого предупредительным ударом молотка судьи, и бедное немое существо с ошеломленным лицом и всклокоченными волосами беспомощно ерзает на стуле, как пойманная рыба.
Игра продолжается, дуэль то и дело вспыхивает – солиситор уже готов спасти показания своего свидетеля:
– Да, и расскажите суду… расскажите суду, почему вы все это время были в цепной банде.
И вот, наконец, настал день бедного измученного острослова:
– Фер напился, – и быстро, дернув большим пальцем в сторону Пендерграфта, – точно так же, как он делает все время.
Затем, мгновенно и взрывообразно, одобрительный рев, аплодисменты, хлопанье в ладоши и крики сочувственного смеха из этой обросшей синими рубашками толпы, как будто сердце простого и измученного человека нашло поддержку – тепло родных людей против укоров и хитроумных изворотов закона. Но старый судья уже на ногах, его молоток стучит по столу, его лицо под серебряными шароварами раскраснелось от праведного гнева:
– Если это повторится, я очищу суд!… Если бы я знал, кто виноват в этом, я бы арестовал вас всех за неуважение к суду! Господин шериф, я привлеку вас к ответственности за любые дальнейшие вспышки или беспорядки!… Я приказываю вам арестовывать всех, кого вы увидите виновным в этих беспорядках, а если у вас не хватит людей, я уполномочиваю вас назначить помощников! – Строго, еще более спокойно, после минутной паузы, почти как школьный учитель, разговаривающий с классом непокорных мальчишек: – Это суд, и сегодня здесь судят человека за его жизнь!… Это торжественное событие… Позорно, что кто-то из вас пришел сюда и относится к этому, как к цирку!
В зале суда сейчас тишина, как в склепе: эти люди в синих рубашках и с завышенной талией, кажется, затаили дыхание, глядя на старика с седыми волосами. Через мгновение, увидев, что они в должной мере наказаны и усмирены, он возвращается на свое место, поправляет очки и тихо говорит
– Господин адвокат, вы можете приступить к осмотру.
Все то же самое – та же великая и захватывающая драма насилия, преступлений и человеческих страстей; та же драма человеческого сообщества, великое зрелище «закона» в процессе его упорядоченного исполнения – рапирная дуэль сражающихся умов, грубая и готовая школа быстрых реплик, школа дебатов с молотком и зубами, сражающихся на пыльном полу зала сельского суда, в грубой и шумной борьбе за жизнь и свободу человека – в то время как вся согласованная жизнь общества смотрит на это.
Сегодня она такая же, как и во времена Захарии Джойнера. И это тот путь, с которого он начинал, та школа, которая его учила.
Глава пятая. Рыцарь с плюмажем
Теодор Джойнер был младшим сыном старого «Медведя» от первого брака. Как это часто бывает с младшими детьми самодельщиков, он получил больше образования, чем остальные. «И, – говорил Захария при каждом упоминании этого факта, – только посмотрите на него!» К благоговению Джойнеров перед образованностью примешивалось столь же искреннее презрение к тем, кто не мог использовать ее в практических целях.
Как и два его более способных брата, Теодор был предназначен для юриспруденции. Вслед за ними он поступил в колледж Пайн-Рок и прошел годовой курс обучения. Затем он «сдал экзамен» и бесславно провалился, снова попытался и снова провалился, и…
– Черт! – с отвращением сказал старый «Медведь» – У него был такой вид, будто он больше ни на что не годен, и я просто отправил его обратно в школу!
В результате Теодор вернулся в Пайн-Рок еще на три года и, наконец, смог получить диплом и степень бакалавра. Отсюда и его репутация ученого в семье.
Теперь он занялся школьным образованием, и, поскольку Ливия-Хилл разрослась, а на высшее образование был определенный спрос, он решил стать «профессором». Он «поскребся» по знакомым – а это были, конечно, все – и набрал вначале двадцать или тридцать учеников. Плата за обучение составляла пятнадцать долларов за семестр, то есть пять месяцев, и преподавал он в каркасной церкви.
Через некоторое время «Школа профессора Джойнера», как ее называли, настолько разрослась, что Теодору пришлось переехать в более просторное помещение. Отец выделил ему холм за рекой в двух милях к западу от города, и Теодор построил там каркасный дом для проживания и еще одно деревянное здание для общежития и учебных классов. Возвышенность, на которой стояла новая школа, всегда называлась Хогвартской высотой. Теодору не понравилось это неблагозвучное название, и он переименовал ее в Джойнер-Хайтс, а школу, как и подобало ее новому величию, назвал «Академия Джойнер-Хайтс». Однако жители города продолжали называть холм Хогвартом, как и раньше, и, к большому огорчению Теодора, даже академию тоже назвали Хогвартом.
Несмотря на это, школа процветала в своем скромном виде. Она отнюдь не была процветающей, но, как говорили люди, для Теодора это было благом. Он не мог зарабатывать на жизнь ничем другим, а школа, по крайней мере, давала ему средства к существованию. Годы шли незаметно, и Теодору казалось, что он навсегда обосновался в удобной канавке, которую сам для себя вырыл.
Затем, за три года до начала Гражданской войны, произошли разительные перемены. К тому времени лихорадка приближающегося конфликта уже охватила весь Юг, и это обстоятельство предоставило Теодору прекрасную возможность. Он с готовностью воспользовался им и в одночасье преобразовал свою школу в «Военную академию Джойнер-Хайтс». С помощью этого простого приема он увеличил число учащихся с шестидесяти до восьмидесяти человек и – что еще важнее – превратил себя из простого педагога в военного.
Многое здесь правда, и этого нельзя отрицать – хотя Захария в своей грубой манере постоянно принижал Теодора и его достижения. Со стороны Захарии следует признать, что Теодор любил форму гораздо больше, чем носил ее, и что он, как мастер, с помощью единственного инструктора, который дополнял преподавательский состав школы, брался за дело военной подготовки, учения и дисциплины с легкой уверенностью, которая если и не была возвышенной, то, скорее, ошеломляющей. Но Захария был несправедлив.
– Я слышал, – говорил Захария
