Там, за холмами - Томас Клейтон Вулф
Во времена Захарии Джойнера и в его собственном окружении этот процесс считался настолько правильным и неизбежным, что любое отклонение от него казалось чем-то экстраординарным. Адвокат, который не «лезет в политику» или, по крайней мере, не проявляет к ней пристрастного и активного интереса, был «рыбой с приветом». Поэтому, когда Роберт Джойнер решил придерживаться закона и отказался иметь какое-либо дело с политиками, люди стали недоумевать; а когда они не смогли найти удовлетворительного объяснения его необычному поведению, они покачали головой и сказали, что он, конечно, хороший человек, но немного странный. Ничего странного в Заке не было. Когда он начал заниматься политикой, он делал именно то, чего все, естественно, ожидали от него. Люди не только понимали, но и с энтузиазмом одобряли его и при первой же возможности голосовали за него.
Курс, которого придерживался Зак, был принят во всей стране. Она и сейчас остается стандартной. И социальные последствия этого факта огромны. Ведь с самого начала американской жизни среди большинства населения, по-видимому, существовало общее представление о том, что функции закона и правосудия расходятся, а возможно, и вовсе несовместимы и враждебны друг другу. Это объясняет тот гротескный парадокс, что в таких сообществах, как то, из которого происходил Захария Джойнер, где беззаконие, личное насилие и лишение жизни процветали в самых крайних и диких формах, уважение к «закону» было удивительно глубоким и глубочайшим. Люди в таких сообществах инстинктивно чувствовали, что правосудие – дело личное, и что цели правосудия могут быть достигнуты только индивидуально; но что закон – дело политическое и общественное, и что его цели и проблемы лучше по возможности оставить на усмотрение непредсказуемой работы его таинственного механизма.
Таким образом, человек убивает другого человека, чтобы добиться справедливости для себя; но он обращается в суд, чтобы не быть повешенным за это. Каждый, кто хоть раз присутствовал на судебном процессе по делу об убийстве в горной местности – таком, на котором сотни раз присутствовал Зак Джойнер, принимавший участие в качестве адвоката обвинения или защиты; таком, который и сегодня проходит в Зебулоне, – должен был наблюдать удивительную иллюстрацию этого парадокса.
Человек убил другого человека, с которым у него много лет была «дурная кровь», и теперь его судят за его жизнь, и вся община пришла посмотреть и поучаствовать. С одной стороны, за грубым столом, сидят адвокаты штата и частный адвокат, которого семья убитого наняла для помощи штату в ведении дела. С другой стороны, за другим таким же столом, собралась целая батарея адвокатов, которых семья обвиняемого наняла для его защиты и, по возможности, для вынесения оправдательного приговора.
За этими двумя батареями сражающихся юридических талантов, отделенных от них лишь низким деревянным барьером, на первых рядах потрепанных кресел сгрудились многочисленные свидетели, вызванные как обвинением, так и защитой в поддержку своих аргументов, – жены, друзья, братья, дети, родственники, соседи, у которых есть какие-либо доказательства. А за ними, в рядах потрепанных кресел, в пыльных проходах, в задних рядах, втиснутые по четыре человека в глубину, настолько плотно, что они не могут двигаться в удушливой атмосфере середины июля, собралось столько представителей общества в синих рубашках, выцветших накладках и капотах из гингемы, сколько может вместить этот мрачный беленый зал.
В центре, на небольшой приподнятой платформе, за своим столом – сидит председательствующий судья. Слева от него – свидетельская ложа и секретарь суда. Справа от него – судебный стенографист. За его спиной на побеленной стене висят звезды и полосы. А слева от него, на двух рядах стульев, – двенадцать человек, отобранных в состав присяжных после трехдневной инквизиции противоборствующими силами адвокатов: отобранных из целой армии присяжных, всего сто человек, таких, как эти в Зебулоне – в усах, с забралом, в синих рубашках, – вызванных и привезенных из другого округа, потому что все в Зебулоне, так или иначе, родственники. В какой-то мере даже убитый – двоюродный брат того, кто сидит здесь сейчас и обвиняется в его убийстве. И чувства слишком высоки, страсти слишком яростны – клубок предрассудков, семейной преданности и клановости; густая паутина более чем столетнего межродового общения, конфликтов, ушедших, но не забытых, вражды, давно минувшей, но никогда не угасшей – все это слишком сложно и опасно, чтобы найти здесь присяжных, которые могли бы вынести беспристрастный приговор.
Все это настолько смертельно опасно и захватывающе в обнаженном воздействии социальных сил, насколько это вообще возможно на земле. Воздух в зале электризуется от напряжения; кажется, что, если чиркнуть спичкой, все вокруг может взорваться. Ибо здесь все – не только вся нынешняя жизнь общества, собранная, напряженная, переполненная, сведенная до голого испытания этого часа, – здесь вся история человека: его собственная жизнь, жизнь всех его соседей, жизнь его отцов, его родственников и всех, кто был до него.
И при всем этом, на самом пике и гребне этого отчаянного и последнего часа, со всех сторон, со стороны обеих групп, среди всех партий и партизан ощущается любопытная бесстрастность. Страсть на поводке, неумолимая воля убивать, убивать и еще раз убивать, получить полную меру возмездия – око за око, зуб за зуб, брат за брата, друг за друга – и вместе с тем любопытная, роковая, смертельная бесстрастность суждений. Ибо страсть принадлежит правосудию, страсть придет позже – и снова наступит время правосудия и мести, и крови убитых.
Но теперь это вопрос «закона». Закон сказал свое слово, закон должен теперь получить свой полный день в суде, согласно всем механизмам его работы и согласно расписанию его собственного конкретного механизма. И эти люди, каждая женщина, каждый мужчина и каждый ребенок, таким вот удивительным образом понимают, уважают и отводят отдельное место в своем суждении для закона и его решений. И ни один другой народ на земле не понимает закон так глубоко, как эти люди, ибо он укоренился в их жизни, стал такой же частью их самих, как воздух, которым они дышат, как речь, которую они произносят, – да! как правосудие, которое они берут на себя и исполняют, как месть,
