Там, за холмами - Томас Клейтон Вулф
Конечно, город, в который приехали первые Джойнеры, был не очень-то похож на город – разве что «дыру в дороге», бревенчатое здание суда из одной комнаты, бревенчатую церковь, магазин, стоянку и ветхую таверну для странствующих водителей можно назвать городом. Но факт остается фактом: это был город – город в основе, в становлении, в процессе становления. В то время Ливия-Хилл был единственным подобием города, которым мог похвастаться весь горный район.
Когда «Медведь» Джойнер стал владельцем магазина и его состояние начало процветать, он дал своим четырем любимым сыновьям образование, к которому каждый из них был приспособлен. Пока Руфус занимался магазином, как человек, который был рожден для этого, Захария, Роберт и Теодор поочередно отправлялись в колледж.
Невозможно сказать, в какой момент становления Захарии впервые пришла в голову мысль о карьере юриста, но она пришла рано, и выбор был неизбежен. Уже в восемнадцать лет, когда он помогал Руфу «обслуживать магазин» их отца, он отличался готовым остроумием, грубоватым юмором и даром речи. Люди приходили в магазин «только для того, чтобы послушать, как Зак Джойнер говорит».
И даже в этом захолустье его с самого начала оценили довольно проницательно. Уже тогда люди подозревали или замечали в его облике нечто большее, чем шарлатанство говорили:
– Он может уговорить или склонить вас к чему угодно.
Среди других тенденций, которые многие заметили в нем, была определенная нерасположенность к упорному труду. Сам «Медведь» Джойнер хорошо знал об этом, потому что говорил:
– Ну, я не знаю, что с ним делать, если только не сделать из него адвоката. Работать он не будет – это точно. – Тут он сделал небольшую паузу; затем усмехнулся и добавил: – Но и голодать Зак не будет.
Возможно, в наблюдении шоумена о том, что «люди любят, когда их дурачат», есть своя мудрость. Во всяком случае, опыт жизни Зака Джойнера, казалось бы, это подтверждает. Ведь в основе его удивительного политического успеха лежало осознание его людьми: не только то, что они так хорошо его знали, но и то, что он был настолько похож на них, как будто они чувствовали его в какой-то особой степени своим. И среди качеств, которые, казалось, больше всего восхищали людей в Заке и которыми они гордились, а не наоборот, был привкус шарлатанства и гладкости. Они любили рассказывать истории, иллюстрирующие сообразительность, проницательность, превосходную ловкость и хитрость Зака, а люди завистливо мотали головами и смеялись, как будто хотели бы сами делать такие вещи, но знали, что, будучи обычными людьми, они не способны на это.
Поэтому Зака отправили на годичное юридическое обучение в колледж Пайн-Рок (в те времена год считался достаточным сроком). Боб последовал за ним и тоже прошел годичный курс обучения. Затем оба парня вернулись домой, были приняты в адвокатуру и открыли фирму «Джойнер и Джойнер». К 1840 году они уже имели процветающую практику. В те времена тот факт, что два мальчика Джойнера стали полноценными юристами – те самые Зак и Боб, которых все в городе знали, любили и наблюдали за их взрослением, – был поводом для удивления и чувства личной гордости.
Юристы, конечно же, – эта артикулированная плеяда, которой предстояло плодиться и размножаться с таким поразительным размахом в течение следующего столетия, – не были абсолютно чужды маленькому городку. С самого начала своего существования Ливия-Хилл был округом, в котором находилось здание суда, окружные судьи и судебные процессы на протяжении тридцати с лишним лет. Но Джойнеры были первыми юристами из местных. Все остальные до этого были приезжими.
Другие адвокаты приезжали на заседания суда из более старых и многолюдных населенных пунктов за Голубым хребтом – из Олд-Стокейда, из Миллертона, из Локуст-Гэпа, а иногда и из еще более крупных городов, расположенных дальше на восток, в Пьемонте. Они приезжали на поезде, в карете, на лошади и в седле. Они приезжали в рясах, распущенных по крупу лошадей, с длинными и тощими ногами, свободно свисающими с блестящих боков. Они приезжали с отвислыми и заученными челюстями, с сомкнутыми тонкими губами, с холодными жвачными и умозрительными глазами, суженными в щели, с седельными сумками, набитыми всеми хитростями их проклятых и непрекращающихся бумаг. Они приехали, разобрались, привязались к столбу перед бревенчатым зданием суда, просунули костлявые руки под кафтаны, занесли седельные сумки и распаковали свои бумаги, а потом заговорили странными словами – странными словами, глубокими и познавательными, которых никто не мог понять. Пока все беспомощные туземцы смотрели и удивленно переглядывались, великие люди прочищали горло, произносили странные и таинственные слова и тасовали в пергаментных пальцах свои проклятые бумаги. И, так говоря и делая, они уходили, оставляя за собой благоговение туземцев и унося с собой их плату.
Теперь все изменилось. Мальчики Джойнеры уехали за Голубой хребет, дальше, чем кто-либо другой, видели чужие народы и чужие города, получили много знаний – глубоких знаний, адвокатских знаний – и теперь могли говорить и писать мистические слова, которые никто другой не мог прочитать, никто, кроме Джойнеров или другого адвоката, не мог даже понять их смысл. Зак и Боб, как все знали, были умны – всегда были умны – и теперь, когда они узнали почти все, что можно было узнать, они вернулись в город и могли потягаться с любым другим юристом – более того, они могли произносить такие же большие, глубокие и темные слова, как любой другой юрист в мире. И люди удивлялись тому, что Джойнеры были их собственными. Они сами породили Джойнеров. Соответственно, они испытывали не только смирение, но и гордость собственника, и экстаз подчинения. Каждому было приятно осознавать, что впредь если его и съест акула, то только та, которая выросла в его родных водах.
Зак и Боб, таким образом, теперь были образованными. Они имели неоценимое преимущество не только в том, что принадлежали к этой компании, но и в том, что были в самом начале. Очень скоро они стали практически монополистами в выбранной ими профессии и выполняли большую часть юридической работы во всем горном регионе.
Парадокс заключается в том, что эти два брата, выросшие из одного и того же
