Мои друзья - Хишам Матар

Мы помолчали, потом Хосам сказал:

– Они были очень рады, когда узнали, что я с тобой увижусь. Мама хочет, чтобы ты вернулся домой. А отец сказал: «Я не виню его за то, что он не желает никогда больше ступать на эту землю».

– Но это совсем не так, – возразил я.

– Съезди к ним. Это безопасно. Их это очень поддержит. А может, и тебя тоже.

Когда он это сказал, я почему-то подумал про Уолбрука. Год назад он вышел на пенсию, купил домик в Корнуолле и с тех пор все звал меня в гости. Может, поеду к нему сейчас на пару дней, а потом к родителям. Соберу маленький чемодан и поеду налегке, побуду несколько дней и вернусь. Вернусь. Это слово я всегда берег для поездки к ним.

106

В тот раз Хосам приезжал всего на два дня. А спустя пару лет они с Малак приняли решение эмигрировать в Америку. И перед самым отъездом из страны он отправился на восток и сумел повидаться с Мустафой. Вчера вечером, когда мы ужинали у меня, он рассказал о той встрече.

– Война так устроена, что когда ты оказываешься в ней надолго, она ожесточает твое сердце, – говорил Хосам. – Мустафа был сдержан и официален. Оказалось, он не только женат, но у него трое детей – две дочери и сын. Он дал им старинные имена: Хадиджа, Джаафр и Айша. Но больше ничего о них не хотел рассказывать, ограничиваясь банальностями типа «Благодарение Богу» и, говоря о жене, «Она добрая и богобоязненная женщина», все такое. Но это все в присутствии других. Никого из его людей я не узнал. Новые и совсем не похожи на тех, рядом с кем мы сражались. Для этих парней война была призванием, а не вынужденным средством достижения цели. Но в конце концов мы с ним улизнули от остальных, лишь пара его бойцов охраняли нас, не приближаясь. Время от времени они все же оказывались рядом, так что нам приходилось перешептываться. Мы были высоко в горах, впереди открывалась долина. Я захватил бинокль. Красота была настолько же доступна взору, насколько недостижима для прогулок – с террасами вдоль крутых склонов, поднимавшихся вверх и обрывавшихся в пропасть. Местами зелень холмов прорезали пещеры – разверстые пасти, обрамленные каменными губами, отличные укрытия. Мустафа обвинял парламент, а я обвинял повстанцев. Я опять спросил его про семью. Он сказал, что так жить очень тяжело. Мы выглянули из укрытия. Тишина, ни малейшего движения. Взгляд его устремился на что-то вдалеке. Он молча протянул ко мне руку ладонью вверх, как в те дни, когда мы воевали бок о бок, и я без слов понимал, чего он хочет. Я протянул бинокль. По узкому уступу вдоль крутого обрыва медленно пробирался осел или мул.

«Сейчас упадет, – тихо пробормотал Мустафа себе под нос. – Тащит что-то. Посмотри». И отдал мне бинокль.

Это был мул. Я смотрел, как неуверенно он бредет. Все время останавливался и норовил повернуть назад. Но он был в безвыходном положении, не имея возможности развернуться или шагать в ином направлении, кроме как вперед. Мустафа был прав: мул тащил груз. Мешок муки или риса. А где хозяин? Потом мешок чуть сполз набок, рискуя свалиться в любой момент. Мул замер на месте. Груз опять шевельнулся, и я увидел, что это ребенок, задремавший и проснувшийся. «Девочка», – сказал я, и Мустафа выхватил у меня бинокль. Мы махали и кричали во всю мощь наших глоток. Но слова рикошетили и эхом возвращались обратно. Девочка, напуганная и озадаченная, вертелась во все стороны, пытаясь разглядеть, где же она и откуда доносятся отчаянные, неразборчивые крики. Гребень холма поднялся, тропа повернула, и ребенок с мулом медленно скрылись за поворотом.

107

Я уже почти дома и вспоминаю сон, который видел прошлой ночью, в те короткие часы, когда удалось забыться. Я иду рядом с мамой. Следом за нами идет итальянка, одетая в черное. Мама думает, что я знаком с этой женщиной. И вот итальянка поравнялась со мной и, глядя страстно и печально, говорит: «Ты нужен своему другу». Я понимаю, кого она имеет в виду. И только тогда действительно ее узнаю. Подруга Мустафы, с которой у него случился короткий роман, после того как они с Шарлоттой расстались. Ее звали Сабина или Сабрина. Слегка раздосадованная, как будто в глубине души она всегда опасалась, что все обернется не слишком удачно. Потом я вдруг оказываюсь в доме Мустафы. Маленький коттедж в Зеленых горах. Две комнаты. Одна, где они с женой ели, а в другой спали и кухонька в уголке. Но их кровать занята покойником. А больше некуда поместить труп. Но, хоть и мертвый, этот человек разговаривает. Мустафа хлопочет по дому, мечется в кухню и обратно. Непонятно, чем именно он занят. Он нервничает, и его суета кажется скорее способом успокоиться. Жены его нигде не видно, но я чувствую ее присутствие и легкий аромат старомодных духов с запахами мускуса, уда[51] и ладана. Покойнику особенно не о чем говорить, и он, кажется, беседует исключительно из вежливости и чтобы развлечь меня. В комнате слишком тепло. Обогреватель в углу работает на полную мощность. Я прошу Мустафу выключить и вместо этого купить кондиционер, не то он лишь ускорит разложение тела. Я произношу это шепотом из уважения к покойному. Мустафа спорит. Говорит, жена сказала, что это поможет поддержать работу внутренних органов умершего. Тон, которым он говорит о жене, предполагает, что отныне именно ее мнению он доверяет больше всего. Я предпочитаю не спорить и говорю себе: ладно, в конце концов, это его дом.

Проснувшись, я невыносимо затосковал по нему и чувствовал себя так, будто и вправду повидался с другом.

108

Я поеду в гости к родителям. В гости к ним в их съемный дом. Поцелую их руки и лбы. Обниму Суад и ее мужа. Отведу их детей на море, и если их пока не научили плавать, то научу. И привезу с собой книгу, которую дал мне отец, «Послание о прощении» Абу аль Ала аль-Ма’арри, самое ценное, что у меня есть, я хочу вернуть ее отцу. Он будет отказываться, а я буду настаивать, и он победит, и я позволю ему победить. Но утром, перед самым отъездом, я оставлю книгу в его кабинете или там, где он теперь