Мои друзья - Хишам Матар
Годы спустя, когда я рассказывал об этом Хосаму, он решил, что проблема именно в этом сорте мужества.
– Для писателя изгнание – это тюрьма, – сказал он. – Отлучение от источника, и потому, отважный или нет, он умирает у нас на глазах. – Тут глаза Хосама блеснули, и он закончил: – В жопу изгнание. – Прозвучало отлично, как щелчок хлыста, поэтому он повторил еще разок и рассмеялся.
Мы оба засмеялись. И с того момента «в жопу изгнание» стало присловьем, нашим личным трюизмом, которое добавляешь почти как благословение: «Приятного аппетита и в жопу изгнание», «Доброй ночи и в жопу изгнание», «Счастливого пути и в жопу изгнание».
Через несколько недель после того, как Мохаммед Мустафа Рамадан прочитал рассказ Хосама, его глубокий добрый голос дрогнул посреди вечернего выпуска новостей. «Живший в Лондоне журналист и издатель Салим аль-Лози, несмотря на советы не возвращаться в родной Ливан, вылетел в Бейрут на похороны своей матери. С тех пор никто ничего о нем не знает».
Мои родители знали Салима аль-Лози. Они читали и восторгались его романом «Эмигранты». В течение следующих дней они внимательно следили за развитием событий. То ли по беспечности, то ли потрясенные шокирующим известием или намеренно желая, чтобы мы с Суад лицом к лицу встретились с миром, который получаем в наследство, они и не подумали оградить нас от жутких фактов, которые постепенно начали всплывать.
Салим аль-Лози был похищен в аэропорту сразу после приземления самолета. «Десять дней спустя, – рассказал нам Мохаммед Мустафа Рамадан по радио на следующей неделе, – тело журналиста было найдено в пригороде Бейрута. Факты свидетельствуют, что его пытали».
И это, как мы вскоре узнали, было большим преуменьшением. Правая рука писателя была сломана в нескольких местах. Кисть руки, та, которой он писал, была отрезана, и с нее была содрана кожа. В последующие дни я поглядывал на собственную руку, представляя, как выглядят там внутри вены, мышцы и кости. Настороженная тишина опустилась на наш дом. Я нашел на полке у отца роман аль-Лози. Унес к себе в комнату и начал читать.
«Я не хотел никакого сюжета, – начиналась книга. – И уж точно не убийства и менее всего смерти человека, с которым был, считай, знаком. Я был газетчиком из Бейрута на каникулах в Европе, и мне хотелось мира, что для меня означало пляжи (пошикарнее), рестораны (лучшие) и в первую очередь девушки (довольно много девушек). В моем распоряжении была пара недель без расследований хитросплетений чужих биографий и без политики. Идея заключалась в том, чтобы в кои-то веки пожить собственной жизнью».
Читалось на удивление легко. Фразы, которые ныне были отделены от телесной оболочки человека, их написавшего, казались парящими в воздухе, такими невесомыми и стремительными, что я не замечал, как листаю страницы. У меня было такое чувство, будто книга, которую я держал в руках, книга мертвого человека, еще не знала горестной новости. Я смотрел на портрет автора сзади на обложке. Цветущее, улыбающееся круглое лицо принадлежало человеку, очень похожему на рассказчика из романа, который не стеснялся искать удовольствий. А через несколько страниц возникла эта строчка, мне нужно было перечитать ее еще и еще раз, пока она не осела в моей памяти: «Но писатели никогда не были хозяевами самим себе, и я знал, что однажды мне придется написать что-то… что наконец расскажет остальному человечеству, какой на самом деле была моя жизнь – сумбурная, путаная, воинственная, непостоянная, миролюбивая и капризная, особенно в изгнании – в изгнании, ставшем термометром нашего времени».
Последующие дни, что я прожил внутри «Эмигрантов», мы – все четверо – продолжали следить за историей мучений и гибели автора, которую обстоятельно, но движимые абсолютно противоположными мотивами, излагали и Би-би-си, и государственные ливийские медиа.
8
Я иду дальше по Юстон-роуд и добираюсь до четырех кариатид, крепких женщин, держащих на своих головах крышу портика, который ведет в крипту Новой церкви Сент-Панкрас. Девы из древнегреческого города Кария, свита Артемиды, каждая чуть изогнула бедро. Одна рука сжимает внушительную дубину, в другой пустой кувшин. Это стражи мертвых. Я стою у их ног. Огромные глазищи, гладкие, как яичная скорлупа, тупо уставились на меня.
Нужно идти дальше. Жить – это действие.
С Юстон-роуд поворачиваю на север, переулками пробираясь до Риджентс-парка. Иду вдоль его южного края. Воздух здесь неподвижен, но прохладен, и глубок, и просторен. Из ниоткуда доносится крик черного дрозда, его ритмичные щелчки сливаются в одну линию, которая обрывается так же внезапно, как началась. В остальном здесь тихо. Я наступаю на ветку, она с хрустом ломается, звук повисает в воздухе. В жопу изгнание, думаю я и слышу собственный смех. Деревья, застенчивые великаны, совершенно неподвижно высятся в темной глубине парка. Я легко могу перелезть через забор, но не осмеливаюсь. Сумерки совсем растаяли. Облака рассеялись, превратив черное небо в бездну. Я боюсь этих перемен. Сегодняшний вечер не фрагмент дня, не глава времени, но неведомая территория. «Почему наступает ночь?» Старый вопрос возвращается ко мне. С какой могучей силой поражал он меня, когда я был маленьким и устройство всех вещей вызывало удивление. Я задавал его, чтобы еще хоть немного продлить день, чувствуя тщетность усилия, даже когда повторял раз за разом, наблюдая за маминым лицом, которое, в зависимости от настроения, бывало рассеянным, удивленным или слегка раздраженным. И хотя вопросы прекратились, тайна никуда не делась. Она по-прежнему тут, со мной, когда я просыпаюсь среди ночи, когда одновременно и слишком рано и слишком поздно, и я слепо таращусь в темноту, которая кажется столь же огромной и бездонной, как история. И я убежден, что хотя и укрыт одеялом, но абсолютно обнажен, что ночь, непонятно как и с неведомой мне целью, раздела меня догола. Повернись на бок, свернись
