Мои друзья - Хишам Матар
– Люди, которых можно купить.
Здесь что-то должно было произойти. Кто-то должен был заварить чай или придумать повод, чтобы тишина – тишина, которая нужна была всем нам, – протянулась подольше. Мама вытащила сигарету. Папа помог ей прикурить, потом закурил сам. Я поспешил за пепельницей.
– Но всякий раз, – теперь отец обращался преимущественно к маме, – они настолько точно по времени рассчитывали момент, что трудно утверждать, будто ими двигали исключительно конъюнктурные соображения. К итальянцам они перекинулись, когда ливийское сопротивление было все еще сильно, а на сторону сенуситов перешли, когда не было уверенности, что Италия и ее союзница Германия проиграют войну.
– Предатели, – повторила мама.
– Возможно. Они молчали и никогда не оправдывались.
– И что с того?
– Они никогда не чувствовали себя обязанными объясняться за кровь противоборствующих сил, которую они помогали пролить.
– Тем хуже.
– Возможно, – вновь согласился отец. – Но это, как подтверждает история, эффективная стратегия, поскольку их действия напоминают ту модель поведения, в которой меньше руководствуются идеологией, темпераментом или этикой, в меньшей степени принципами…
– Которые у них, очевидно, отсутствуют…
– А более – естественным порядком вещей, таким же самоуверенным и свободным от самооправданий, как порыв ветра в шторм.
– Как ты можешь так рассуждать? – фыркнула мама. – Прекрати эти свои поэтические глупости. Говори прямо. На их руках кровь. Их следует повесить.
Отец, покраснев, улыбнулся с таким выражением, какое всегда появлялось, если он собирался сменить тему.
– Дети, – сказал он, – ваша мать – радикал. Очень красивый радикал, но все же радикал. – Он пощекотал ее, и мама рассмеялась, но несколько скованно.
Король Идрис избрал отца Хосама, «Радара», в качестве сопровождающего для своего племянника и наследника престола, принца Хасана, в ходе первого государственного визита сенуситов в Соединенные Штаты в 1962 году.
– Они приземлились в Вашингтоне. – Отец раскрыл перед нами атлас на карте Соединенных Штатов. – Затем, – показывал он пальцем маршрут, – полетели в Колорадо. Оттуда в Сан-Франциско, где посетили Калифорнийский университет в Беркли.
Тогда-то, как узнал я позже, и был куплен коттедж рядом с Пойнт-Рейес. Недавно, долгим воскресным днем, которые я теперь проводил в Британской библиотеке, я наткнулся на фотографию – в середине книжки, посвященной даже не моей стране, а неожиданной теме высшего образования в постколониальной Африке, – на которой изображен был молодой Сиди Раджаб Зова, в костюме и модных солнцезащитных очках шагающий по авеню Эвклида в Беркли, рядом с принцем Хасаном, элегантно одетым в ливийскую национальную одежду и шляпу. Я сфотографировал снимок на свой телефон и увеличивал, пока лицо отца Хосама не заполнило весь экран. Черты лица напоминали лицо друга. Я отправил фото Хосаму в Бенгази, и он тут же ответил:
«Невероятно. Где ты это нашел?»
А потом, несколько часов спустя, написал:
«Меня зацепило выражение его лица. Сквозящее в нем оптимистичное предположение, что он возьмет свою молодую жену и детей, которых у них еще не было, и они проведут здесь отпуск».
И почти сразу еще:
«Поразительно, как большинство людей считают само собой разумеющимся, что у них будут дети и они будут проводить с ними летние каникулы».
7
Бывают моменты, вроде вот этого, когда мною овладевает смутная тоска, еще более неистовая от того, что нет у нее причины. Фокус, который проделывает с нами время, заключается в том, чтобы убаюкать нас верой в то, что все длится вечно, и, хотя это вовсе не так, мы продолжаем существовать внутри этой иллюзии, сна. И, как во всяком сне, суть моих дней не имеет никакого отношения к тому, чего я бессознательно ожидаю от них.
Я шагаю по Юстон-роуд, будто только что приехал в Лондон, а прожитые здесь тридцать два года можно уместить в пригоршне моей ладони. У меня еще есть время. Я мог бы вернуться и провести остаток дней под тем самым небом, под которым родился. Может, тогда я забыл бы обо всем, что случилось, или не думал об этом так много. Или, может, превратился бы в одного из тех бывших эмигрантов, которых помнил из детства, – людей, которые где-то там проживали совсем другие жизни и которые продолжают, даже годы спустя после своего возвращения, предаваться воспоминаниям, пересказывая под настроение полузабытые байки и анекдоты, чтобы повеселить слушателей, которые, в свою очередь, иногда смеются, а иной раз вынуждены терпеть эти длинные байки с осмотрительным терпением тех, кто знает, что нельзя резко будить лунатика.
Мохаммед Мустафа Рамадан приехал в Лондон в год, когда я родился, в 1966-м, работать на Би-би-си. В какой-то английской газете его описывали как «страстного памфлетиста, борющегося с правительством своей страны». Я часто представлял его, проходя по тем улицам, по которым шагаю сейчас, – человеком вроде меня, который стремится вперед, глядя назад, и потому в любой момент может во что-нибудь врезаться. Он верил – как, безусловно, и я, когда впервые приехал сюда, – что находится в безопасности, защищенный броней изгнания. Но оказалось, что в тот самый момент, когда мы всей семьей слушали, как он читал «Отданное и Возвращенное», и в течение следующих недель, пока отец развлекал нас историями про род Зова, настоящее стремительно наступало и готово было вот-вот столкнуться с журналистом Би-би-си – человеком, который выступал по радио так, словно обращался только к тебе одному.
Ливийское правительство было одним из зачинателей того, что назвали «Убийством слова», – сатанинской кампании, которую некоторые арабские режимы развернули в 1970-х. В 1980-е кампания эта нарастала, и хотя в настоящее время скокожилась до отдельных инцидентов, тем не менее нельзя сказать, что полностью прекратилась. Главная цель состояла в устранении, зачастую демонстративным способом, известных журналистов: застрелить посреди улицы или за обедом в ресторане, полном людей, или похитить, чтобы пытать и убить, оставив изуродованные тела как предупреждение каждому, кто осмелится критиковать тех, кто правит нами. Подробности таких нападений действительно застревали в памяти. Они оставляли кровавые пятна в сознании. Арабские журналисты, редакторы и издатели спасались бегством. Многие уехали в Лондон. Постепенно вся свободная пресса перебралась за границу, и со временем подавляющее большинство тогдашних арабских газет и журналов писалось, редактировалось и издавалось в Лондоне. За журналистами последовали поэты и писатели. И, несмотря на тот факт, что некоторых здесь убили, Лондон оставался центром арабской интеллигенции в изгнании практически до 1990-х. Нельзя сказать, что они здесь преуспевали. Вообще-то они чахли, старели и уходили на покой. Лондон был в некотором роде тем местом, куда арабские писатели приезжали умирать.
Когда мне было четырнадцать и я жил в Бенгази, не имея
