Мои друзья - Хишам Матар
81
Когда мы в следующий раз встретились в «Сирано», Хосам был почти прежним. Только вот взгляд его перемещался очень медленно, так что когда он смотрел на меня, время как будто замирало на доли секунды. Он сидел рядом с Мустафой, напротив меня. Плечи чуть ссутулены. В какой-то момент он ушел в туалет, и я проводил его взглядом, превозмогая желание обнять. Лицо его, практически бесстрастное, оживилось, когда в кафе появилась Клэр.
– Как мило, что вы трое такие предсказуемые.
Она понимающе улыбнулась мне, усаживаясь рядом, лицом к Хосаму. Тот заметил ее улыбку, обращенную ко мне. Возможно, заподозрил, что Клэр мне все рассказала, или, может, просто в целом что-то подозревал. Я занервничал, припомнил какую-то забавную байку про школу, где работал, а потом, поскольку возмущение – отличная маскировка, с жаром принялся жаловаться на сокращение бюджета и признаваться в любви к своим ученикам. Мустафа бросил что-то насчет того, каким дурным обещает быть правительство Дэвида Кэмерона. Мы заказали напитки, и тут Хосам перебил Мустафу, начав пересказывать сон, который видел накануне. Рассказывая, он смотрел на Клэр и поворачивался к нам, только если Мустафа или я роняли какое-нибудь замечание, отчего создавалось впечатление, будто мы подслушиваем личный разговор между ним и Клэр, которая слушала внимательно и сочувственно – преданная, но не безоговорочно, независимая любящая женщина.
– Я был здесь, в этом кафе, – говорил Хосам. – Но «Сирано» превратился в магазин подержанной мебели. По большей части китайской, немножко арабских предметов, исламская резьба. У входа сидит старик. Я вхожу и вижу официанта, но он меня не узнаёт. И вообще все работающие здесь арабы, явно с севера Африки, может, даже ливийцы. Они меня не замечают. Оживленно обсуждают, как расставить мебель. Я чувствую, что мешаю. Ухожу, бесцельно брожу вокруг, а когда возвращаюсь, они уже все расставили по местам, но продолжают спорить. А я ищу журнальный столик для дома. Старик, сидящий у входа, начинает тихонько напевать себе под нос. Я узнаю мелодию, но не могу ее припомнить. А потом понимаю, что старик – это я, но через много лет, и как только понимаю это, замечаю столик. И думаю: ну наконец-то нашел. Ищу бирку с ценой, но ее нет. Над стариком начинают смеяться все. «Ну и голос у тебя, старик», – говорит один. Однако старик, на которого я не осмеливаюсь взглянуть, продолжает напевать. И тут я узнаю мелодию. Колыбельная, которую пела мне мама. – Хосам напевает, и мы с Мустафой мгновенно узнаем мелодию. – Он поет ее с душой. – Теперь Хосам обращается больше к нам, его приятелям-ливийцам, которым в раннем детстве пели ту же самую колыбельную. – Но пение требует от него отчаянных усилий. Молодые парни тоже замечают это и перестают дразнить старика. Они, кажется, растроганы. Я продолжаю осматривать стол. Уже не так уверен, что это то, что мне нужно. Тяжелая деревянная рама. Столешница обита зеленым бархатом. Я кладу ладонь на вытертый бархат. Слишком тяжелый, чтобы тащить домой, решаю я.
– А что потом? – спрашивает Мустафа.
– Ничего.
– В каком смысле ничего?
– Я проснулся.
– Не переживайте, – сказала Клэр. – Эпизод два последует.
Это рассмешило Хосама. Он все смеялся и смеялся, не в силах остановиться, пока глаза его не наполнились слезами.
Мы принялись истолковывать сон. Знакомое кафе, превратившееся в магазин мебели, указывает на страх перемен, предположил Мустафа. Я добавил, что сон должен быть связан с писательством – из-за стола. Мустафа объявил, что старик – это отражение тревоги Хосама перед старением вдали от дома. Это замечание, к моему удивлению, вызвало у Хосама сочувственный отклик.
– Возможно, – кивнул он. – Возможно.
– В конце концов, – добавил Мустафа, – ты уникален: арабский писатель, живущий в Англии.
– Такой же уникальный, как ирландка, живущая в Англии, – улыбнулась Клэр, и я единственный с ней согласился.
Хосам посмотрел на Мустафу, не сурово, а с какой-то задумчивой печалью – спокойное море под пасмурным небом. Однако в основном Хосам и Клэр слушали наши толкования с выражением одновременно веселым и снисходительным, как будто уже знали смысл сна, но сговорились, молча, как это умеют делать пары, держать его при себе.
В течение вечера лицо Хосама становилось все спокойнее, и временами он почти был собой прежним. Клэр ликовала, исполненная чувства тихой, но глубокой благодарности к нам с Мустафой. Когда она смеялась, вена у нее на шее пульсировала. Парочка задержалась за столом дольше обычного. Каждая лишняя минута казалась достижением. Когда они встали, собираясь уходить, Мустафа принялся уговаривать выпить еще по стаканчику. И дошел в уговорах до того, что приплел здоровье родителей. Хосам ничего не сказал. Просто улыбнулся и вышел, Клэр следом, обернувшись и взглянув на меня напоследок так, что в тот миг я ощутил ее надежды и страхи как свои собственные.
82
Мустафа видел ситуацию совершенно иначе. Ему всегда требовалось время, чтобы угомониться после ухода Хосама. Тот всегда его раздражал, но на этот раз вывел из себя сильнее обычного.
– Ну что же, это доказывает, что он, должно быть, посмотрел видео.
– Какое видео?
– А он тебе ничего не рассказал? Он же был странный, как зомби. Только к концу немножко ожил. И она с очевидностью нервничала. Они что, ничего тебе не сказали?
– Что за видео? – повторил я.
Мустафа сел рядом.
– Помнишь, – начал он, доставая телефон, – слухи, которые ходили незадолго до той демонстрации, что отец Хосама, Сиди Раджаб Зова, выступил по телевизору и прославлял Каддафи?
– Да, но не было никаких доказательств.
– А теперь есть. И это хуже, чем мы могли себе вообразить. Сейчас, погоди. – Он возился с телефоном. – Кто-то, – начал он, – кто-то недавно выложил это на ютюб. Через несколько дней… точнее, через три, оно набрало больше пяти тысяч просмотров. Быстрее, чем популярная песня. – И он горько рассмеялся. – Вот.
Его жуткая уверенность парализовала меня. Он рылся в карманах, вытаскивал наушники, разматывал проводок.
– У него случился нервный срыв. В Девоне. Так вот что это было, – услышал я свой голос и подумал про себя, что и со мной это могло случиться –
