Раскольники - Владислав Клевакин

испуга глубже вжался в клок сена на телеге. Ярость конвоира ему была совсем непонятна. Вроде и те и другие – православные, а относятся друг к другу хуже собаки. Убыло у того конвоира, что ли, ежели каторжный лишний сухарь сгрызет? Чай не своей пайкой поделился.

По колонне разлетелся строгий окрик впереди шагающего караула. Колодники, сталкиваясь друг с другом, остановились.

– Ну, чего там еще?

К саням широким шагом устремился старший конвоя. Иноки, перепугавшись не на шутку, начали креститься.

– Говорено вам было не лезть к каторжным, – выругался Хлыстов.

Но было уже поздно. Старшина конвоя, дородный детина в красном стрелецком кафтане, словно туча навис над телегой.

– А ну, кто такие? – грубо рявкнул он, перехватывая поводья лошади у своего подчиненного.

Яков, тяжело выдохнув, полез в сюртук за царской грамотой об освобождении. Енакие и Симона глубже натянули на лоб свои черные клобуки и отвернулись в сторону.

– Вижу, что чернецы! – сквозь зубы процедил старшина. – Указ о конвойной государевой службе слыхали?

Иноки, не пытаясь оправдываться, дружно кивнули. Хлыстов протянул свою бумагу и медленно слез с саней.

– Прости чернецов, барин, – тихо попросил он. – Люди божьи, полны милосердия.

Старшина недовольно хмыкнул, но все же смягчился. Пробежав глазами по бумаге Хлыстова, согласно кивнул.

– Впредь больше не озорничать! – погрозил он инокам пальцем.

– Не будут они! – клятвенно уверил его Хлыстов.

– Далеко ли до Мезени вашей? – спросил старшина.

Хлыстов помотал головой.

– К утру будем на месте.

– А потом куда? – осведомился старшина.

Хлыстов пожал плечами.

– На службу, может, вернусь, ежели воевода назад примет.

Старшина, окинув Якова пристальным взглядом, цокнул языком.

– Ну, ежели не возьмет, приходи ко мне, – посоветовал старшина. – Мне люди завсегда нужны. – Старшина пригладил пальцами усы и хрипло добавил: – После раскола этого гонят людишек на каторгу почитай каждый день. А их все больше становится. Вот, к примеру, этот.

Старшина вырвал из строя здоровенного парня с черным лицом. Волосы каторжанина почти полностью закрывали его глаза.

– В Москве каторгу отбывал. И кормили его, и поили. Чего не работалось дурню?

– За что его? – поинтересовался Яков.

Старшина недовольно хмыкнул и дернул колодника за рваный рукав.

– Государя нашего поносил, своих братьев каторжан притеснял. Негодный совсем работник, – заключил старшина. – Вот клеймо поставили, чтоб не убег.

Старшина задрал челку на голове каторжанина. Хлыстов чуть не оступился. Симона и Енакие тихо всхлипнули. Перед ними стоял Зосим. На того Зосима, что они знали при Соловецкой обители, этот человек был уже мало похож, но все же это был он.

Старшина заметил реакцию Хлыстова и иноков.

– Знали его? – строго спросил он.

– Как не знать, – удивленно пробормотал Яков. – Он со мной на каторге при Москве мост строил. Только меня государь помиловал за службу прошлую и за проступок глупый, а его при каторге оставили. Зосимом тогда кликали.

– Он и сейчас Зосим, – усмехнулся старшина. – Только опаснейший преступник государев. – Ну а вы чего вылупили зенки? – гаркнул на иноков старшина. – Тоже, поди, знали убивцу этого.

Симона с Енакием испуганно переглянулись.

– Знали они, – ответил за иноков Хлыстов. – По Соловецкому монастырю. Он у них при обители не то послушником, не то работником ошивался.

Иноки тихо кивнули, давая понять старшине, что Хлыстов говорит чистую правду.

– После того как воевода Мещеринов обитель мятежную усмирил, послушника этого на каторгу в Москву отправили, – поведал Хлыстов. – А за что, мне неведомо.

Старшина почесал затылок.

– Слыхал я историю ту про Соловецкий монастырь. Много тогда монахов погибло. Так ведь ладно бы за старые обряды полегли. – Старшина хмыкнул: – За дерзость непокорную наказали. А все архимандрит тамошний Никанор воду мутил, – заключил старшина. – Если бы не он, ничего бы с обителью и не стало бы. Вон Троице-Сергиева лавра уж какой монастырь. Да мало ли монастырей на Руси… – Старшина махнул рукой, намереваясь уходить.

– Старшина! – остановил его Хлыстов. – Подсоби в деле.

Старшина развернулся:

– Ну, говори.

– Позволь чернецам с заключенным попрощаться. Дорог он им чем-то. А чем, не знаю, не говорят они.

– Не дозволено! – отрезал старшина.

Хлыстов полез в кошель. Достав из него рубль, он нарочито повертел его на ладони.

– Дозволь, старшина, – еще раз попросил Хлыстов. – А в Пустозерске конвойным по чарке нальешь за службу. Не за свои уже.

Старшина смягчился.

– Только здесь, у телеги, и недолго! – рявкнул он. – Бабин! – крикнул он одного из конвоиров. – Пригляди за каторжанином и иноками.

Из строя вырвался молодой конвойный и, сорвав с плеча пищаль, ткнул Зосима стволом в спину:

– Ну, ты, давай шевелись!

Зосим полностью открыл затекшие веки. Перед глазами стояли Симона и Енакие. Живые и здоровые. Зосим утер рукавом нос. То ли причудилось ему, то ли Царица Небесная, помня его привязанность к тем инокам, прям сейчас их перед его очи явила.

Зосим замычал, пытаясь разорвать слепленные от засохшей крови губы. Верхняя губа великана неровно срослась, оттого была кривой, словно заячья. Ноги Зосима были перемотаны каким-то рваным тряпьем, из которого выглядывали почерневшие от холода пальцы ног.

– Это мы, мы!

Иноки радостно ухватились худыми ладонями за почерневшие руки каторжанина. Симона одной рукой крепко сжал запястье Зосима, а другой продолжал креститься. Наконец, сообразив, в чем дело и кто перед ним, Зосим, словно теленок, густо разревелся. Караульный, видимо, устыдясь своей строгости и невежества, тут же отвернулся и отошел от телеги на несколько шагов.

Сейчас Зосим не был похож на того радостного и довольного великана, что Енакие и Симона знали в Соловецкой обители. Он и ростом как-то стал меньше, и в плечах убавился, но все равно это был их Зосим, тот прежний, никому и ни в чем не отказывающийся помочь.

– Куда тебя, брат Зосим? – спросил Енакие, утерев слезу. Иноки, расчувствовавшись от столь неожиданной встречи, тоже всплакнули.

– Одному Богу известно, – тяжело пробурчал Зосим. – Видать, и мой черед пришел за грехи расплачиваться.

– Да какие грехи, друг… – Енакие ласково гладил его по руке. – Сколь годков-то уж прошло. Поди, все долги отдали.

– Видать, не все, – отозвался Зосим.

Конвоир громко усмехнулся и закинул пищаль за спину. Симона бросился к нему.

– Куда ведете-то их?

Конвоир нахмурил брови и пристально посмотрел на инока.

– Не знаю, зачем тебе, но ведем в Пустозерский острог. Там и жизнь свою окончат.

Симона испуганно перекрестился.

– Чего знамение-то кладешь? – ворчливо поинтересовался конвоир. – Знакомое место тебе, монах?

– Им не знакомо, – вступил в разговор Хлыстов. – Я знаю. Конвоиром, как ты, при остроге том служил.

Конвоир хмыкнул:

– А чего здесь, коли служил там?

– Он протопопа Аввакума охранял, – насел на конвоира Енакие.

– А теперь этих охранять будет! – рассмеялся стражник.

– Преподобный