Мария, королева Франции - Виктория Холт

Новый король уже покинул Ричмонд и перебрался в Лондонский Тауэр. И это было хорошо, потому что ему с трудом удавалось скрывать свое ликование. Его отец умер. Он был хорошим отцом, но каким суровым! И разве не обращался он с сыном, как с ребенком?

«Свобода!» — думал Генрих VIII, мечтая о будущем.

И Мария, молясь за душу отца, не могла удержать блуждающие мысли, размышляя о том, как это событие изменит их жизни.

Похоронный кортеж, проезжавший через столицу, стал великим событием. У Лондонского моста его встречали мэр и городские гильдии, а в толпах, следовавших за ним до собора Святого Павла, купцы смешались с подмастерьями.

Как это водится с усопшими, люди вспоминали скорее добродетели, чем недостатки.

И если все взвесить, эпитафия ему была так хороша, как только мог надеяться любой король.

— Он принес нам мир, — говорили люди.

И все же никогда еще они не кричали: «Король умер! Да здравствует король!» с большей надеждой, с большим восторгом, чем в те весенние дни 1509 года.

Скорбящая графиня Ричмонд сидела со своими внуками. Она обнимала девочку, но глаза ее были устремлены на юношу.

— Воля твоего отца была в том, чтобы я и дальше направляла тебя, Генрих, — объяснила она. — Дорогой мой внук, задача, что стоит перед тобой, не всегда будет славной. Королевская власть — это нечто большее, чем проезжать по улицам и слушать приветственные крики толпы.

— Я это прекрасно знаю, — ответил Генрих, не так хладнокровно, как ему бы хотелось, ибо он все еще трепетал перед бабушкой.

— Так что я всегда буду рядом, чтобы дать тебе совет, и, помня о воле твоего отца, верю, ты к нему прислушаешься.

Генрих взял ее руку и поцеловал.

Он всегда будет помнить, заверил он ее.

И Мария, видя блеск в его глазах, знала, что мысли его далеко в будущем. Он смотрел на простирающуюся перед ним свободу — славную, ослепительную свободу. Ему было восемнадцать, и он был королем Англии. В этот миг он был слишком опьянен радостью собственной жизни, чтобы думать о чем-то еще.

«О, — подумала Мария, — теперь, когда он король, все будет чудесно! Англия станет веселой, какой и должна быть, и вся страна влюбится в такого государя».

Холодный страх закрался ей в душу. «А где буду я? Долго ли мне еще надеяться оставаться в Англии? Не забываю ли я, что за морем меня ждет жених? Но не сейчас… не сейчас».

Она была слишком истинной дочерью Тюдоров, чтобы не жить настоящим моментом.

Траур по королю Генриху VII не мог длиться долго, когда молодой, красивый мужчина ждал, чтобы надеть корону.

Надежды в Лондоне и по всей стране были велики. Грядет радость, какой еще не бывало; прошли дни высоких налогов. Он уже показал свои намерения, бросив Эмпсона и Дадли — этих печально известных вымогателей — в Тауэр; он объявил, что многие долги перед короной будут прощены. Он ясно дал понять, что хочет, чтобы старые тревожные дни были забыты и веселая эпоха началась без промедления.

Он ехал по улицам, этот золотой юноша, и часто принцесса Кастильская ехала рядом с ним; он — такой статный, она — такая прелестная; и толпы срывали голоса, приветствуя эту очаровательную молодую пару.

Рядом с королем ехала и та, на ком он в итоге решил жениться — вдова его брата, и этот брак пришелся народу по душе, ведь Екатерина была известна своим кротким и серьезным нравом. То, что она была на несколько лет старше жениха, тоже казалось благоприятным. «Она его утихомирит», — говорили люди. «Ведь он весел и даже слишком резв, благослови его Господь. Хорошо ему будет иметь серьезную жену».

Так дни траура быстро миновали, ибо как могли люди скорбеть, когда им предстояло увидеть коронацию своего короля и королевы?

Одиннадцатого июня — менее чем через два месяца после смерти отца — Генрих женился на Екатерине, а коронацию пары назначили на двадцать четвертое число того же месяца.

Мария, которой тогда исполнилось тринадцать лет и три месяца, разумеется, должна была играть видную роль в торжествах.

Какая же это была радость — ехать в процессии из Тауэра в Вестминстер и видеть, как архиепископ Уорхэм помазывает на царство ее любимого брата.

С открытым лицом, сияющим от восторга, он выглядел великолепно в своей мантии из багряного бархата, отороченной белым горностаем, что спадала с его могучих плеч. Под ней виднелся камзол из парчи, и сам он казался еще крупнее обычного, ибо сверкал бриллиантами, изумрудами и рубинами. Екатерина тоже была прекрасна в своем платье из белого атласа, с распущенными по плечам прелестными волосами.

— Видали ли вы кого-нибудь красивее короля? — спросила Мария.

И тут она увидела, кто стоит рядом с ней. В своем нарядном, надетом по случаю торжества облачении он и сам был поразительно красив.

— Никогда, — прошептал Чарльз Брэндон, улыбаясь ей сверху вниз.

Она задумчиво оглядела его, представила в багряном бархате и горностае и подумала: «Есть лишь один, кто может сравниться с Генрихом, и это Чарльз Брэндон».

И она внезапно ощутила счастье оттого, что живет в мире, где есть они оба.

Коронацию надлежало отпраздновать подобающими развлечениями, и Генрих заверил подданных, что, хотя он и скорбит по отцу, он не собирается лишать их удовольствий. Следует смотреть вперед, а не назад, и блистательные зрелища, свидетелями которых они станут, должны быть символами будущего.

На пирах Мария оказывалась рядом со своим братом и его женой, а где был Генрих, там был и его добрый друг Чарльз Брэндон. Во время танцев, следовавших за пирами, Мария часто танцевала в паре с этим человеком и досадовала, когда его не было рядом; она была уверена, что он это знает и старается оставаться с ней.

Оставшись наедине со своими фрейлинами, она всячески старалась завести разговор о нем, ибо говорить о нем было почти так же приятно, как и быть с ним.

— Чарльз Брэндон, — сказала одна из ее фрейлин, — вот уж кого следует избегать.

— Это почему же? — потребовала ответа Мария.

— Потому что, сударыня, он один из самых отъявленных повес при дворе.

— Без сомнения, за ним многие увиваются.

— Весьма вероятно. Какой красавец! И какой блуждающий взгляд! Я