Мария, королева Франции - Виктория Холт

— Ты — король, и ни у одного ребенка не было отца лучше.

— Я слышал, как моя жена рассказывала детям истории о своем детстве, о веселом нраве ее отца… а ведь он тоже был королем.

— Ты был хорошим отцом своим детям, Генрих.

Но он был печален. Признак того, что немощь одолевает его все сильнее. Он вспоминал о некоторых деяниях своего правления и жалел о них. Он сожалел даже о тех способах, которыми вытягивал деньги из подданных. «Словно не было важно создать богатую казну! — думала его мать. — Словно он не делал все это во славу своей страны, а не для себя! Много ли он тратил на пышные одежды? Разве он когда-нибудь промотал хоть одну золотую крону на бессмысленные удовольствия?»

Об этом она думала и сейчас, распарывая стежки на жалкой работе Марии. Мария молча наблюдала за ней, чувствуя ее настроение и смутно догадываясь, что его вызвало. Но она не могла не думать: «Но если мой отец умрет, в Англии все равно будет король». И куда приятнее было представлять себе юного Генриха, блистающего в пурпурном бархате и горностаях, нежели старого, иссушенного болезнью.

— Мария, дитя мое.

— Да, сударыня.

— Король очень страдает от недугов.

Мария кивнула.

— Он нежно тебя любит. Почему бы тебе не пойти к нему и не проявить немного ласки?

Прекрасные синие глаза Марии расширились от изумления.

— Пойти к королю! — воскликнула она.

— Забудь на миг, что он король. Помни лишь, что он твой отец. Пойди к нему, и, когда преклонишь колени и поцелуешь ему руку, обними его за шею, скажи, что ты всегда нежно его любила и что он был для тебя хорошим отцом.

Мария отшатнулась. В своем ли уме бабушка? Или она бредит? Нельзя просто так подойти к королю и обнять его за шею. Даже его любимой дочери такое не дозволено.

— Сначала он немного изумится, — продолжала бабушка, — а потом будет так счастлив. Мария, твой отец — великий король; он принял это обанкротившееся королевство — которое принадлежало ему по праву, — он отнял его у узурпатора Ричарда и сделал его богатым и сильным. Эта задача отняла у него все силы, и у него почти не оставалось времени на смех и забавы. Возможно, из-за этого он кажется тебе слишком суровым. Но пойди к нему и скажи, как сильно ты его любишь.

Мария задумалась. Это будет нелегко, ведь ей, всегда такой непосредственной, трудно будет играть роль, да и, по правде говоря, большой любви к отцу она не питала.

Бабушка положила вышивку ей на колени, поднялась и поцеловала ее. А затем ушла, словно куда-то очень спешила.

Мария остановилась у покоев отца.

— Сударыня, — сказал паж, — его светлость с министрами.

Мария с облегчением отвернулась. Она репетировала про себя то, что собиралась сказать, и слова эти казались ей фальшивыми; она была рада, что необходимость произносить их откладывается.

Король спросил, кто был у двери, и, когда ему ответили, что это леди Мария, улыбнулся.

«У нее какая-то просьба, — подумал он. — Чего она хочет? Новую безделушку? С каждым днем она все больше походит на брата».

И все же ему страстно захотелось увидеть это прелестное создание. И если ей нужно новое платье или даже драгоценность, он, пожалуй, исполнит ее желание. Но он должен внушить ей необходимость сдержанности и объяснить, что вся эта расточительная пышность, сопровождавшая ее брачные торжества, была не для тщеславия, а для того, чтобы показать чужестранцам, что Англия богата, ибо богатство означает могущество.

Он вернулся к своим делам. Он решил, что все, кто был заключен в тюрьму в Лондоне за долги менее сорока шиллингов, должны быть освобождены.

Его начали терзать угрызения совести, когда он думал о поборах, которые Дадли и Эмпсон совершали от его имени; и теперь, когда совесть стала его беспокоить, он осознал, что и впрямь очень болен.

На лугах близ Ричмонда цвели первоцветы, распустился терновник. Воздух звенел от птичьих песен, и все это означало, что наступил апрель и пришла весна.

Но во дворце старая эпоха подходила к концу, а новая еще не началась.

Пятидесятидвухлетний король лежал на своем ложе и думал о подданных; он с горечью гадал, многие ли из них прольют искреннюю слезу по его кончине.

Пятьдесят два. Не такой уж и старый возраст. И все же он прожил полную жизнь, и так многое в ней он хотел бы прожить иначе. Недавно он совершил паломничество к Богоматери Уолсингемской и к святому Томасу Кентерберийскому и там поклялся построить больницу для бедных больных.

«Время! — думал он. — Мне нужно время». Он копил время, как когда-то копил золото; он боролся изо всех сил, чтобы отсрочить смерть еще немного, пока не сможет примириться с самим собой.

Но смерть не желала ждать.

Мария шла к его покоям, обдумывая, что она сделает и скажет. Она подойдет к его ложу и обнимет его за шею. «Я не буду называть вас Ваше Высочество, а только отец, — скажет она ему. — О, отец, мы так любим вас… я и Генрих. Мы понимаем, что вам было необходимо быть с нами строгим. Мы любим танцевать и играть и часто забываем о своем долге… но мы хотим быть хорошими. Мы хотим быть такими детьми, которыми вы могли бы гордиться».

Не звучит ли это фальшиво? Ведь это была ложь. Ни она, ни Генрих не хотели быть никем иным, кроме как самими собой.

— Это леди Мария, — сказал один паж другому.

— Я пришла повидать отца.

— Сударыня, с ним священники.

«Пресвятая Богородица, — подумала Мария, — неужели уже слишком поздно?»

Тело его перевезли из Ричмонда в Вестминстер, но без всякой спешки, ибо, хотя он и скончался двадцать первого апреля, перевезли его лишь девятого мая.

Этой задержке была причина. Следовало изготовить его восковое изображение, облачить его в государственные одеяния, положить в гроб и оставить там на время похорон, с державой и скипетром в руках. Колесница, на которой повезут гроб, должна была быть обита черной парчой, а всем тем дворянам, что жили вдали от двора, нужно было дать время прибыть на церемонию.

Похороны должны были быть пышными. Король оставил деньги на оплату заупокойных месс, которые, по его просьбе, должны были служить за его душу, «пока стоит мир». В