Любовь короля. Том 3 - Ким Ирён
Государя не устроила ни история, в которой женщину предает возлюбленный и она остается со вторым другом; ни та, в которой она умирает, а мужчины скорбят; ни та, в которой один из «мужчин» оказывается женщиной и главный герой берет в жены сразу обеих, – всякий раз его величество говорил лишь одно: «Не то!» Десятую версию, в которой герои расходятся и каждый из троих находит счастье с другими, он и вовсе назвал «смехотворной». Теперь, приступив к сочинительству в одиннадцатый раз, Жуминь и впрямь чувствовал себя на грани смерти. Хоть в доме прежнего вана он и познал жизнь в достатке – его обеспечили едой и одеждой, создали ему комфортные условия, – но вне этих стен никто не считал его настоящим литератором. Он мечтал вырваться из замкнутого круга бесконечных финалов и вернуться к своей прежней жизни.
Дрожащей рукой Жуминь наконец вывел последний иероглиф 完 – «конец» – и отложил кисть. Он заранее сообщил его величеству, что, вероятнее всего, завершит одиннадцатую версию романа в этот день, поэтому тот мог вызвать его в любой момент. И действительно, стоило только вставить кисть в футляр, как дверь распахнулась. Однако вошел не посыльный, а сам Вон. На нем была теплая одежда, обитая пушниной: должно быть, отправлялся куда-то.
– Дописал? – спросил он прямо у Жуминя, который испуганно вскочил из-за стола и подлетел к двери. Его величество взял в руки новый текст, уселся и принялся читать. По обыкновению пропустив начало и середину, он перешел к финалу. Молодой человек надеялся, что тот поскорее скажет хоть что-то – будь то привычное «Не то!» или же «Оно!» – и уйдет. Однако его всякий раз задевало, что ван так ни разу и не прочел текст от начала. Иной подумал бы: раз все равно читают лишь конец, так и писать нужно только его. Но Жуминь был не лишен бахвальства и такого себе не позволял. Раз меняется финал, значит, должны измениться и завязка, и сам сюжет. Потому-то он уже одиннадцать раз переписывал текст с самого начала. Однако прежнему вану не было дела до гордости какого-то ханьского писаки. Он, точно ребенок, что достает начинку из рисовых пирожков, выбирал лишь интересное.
Но, дочитав финал, он вдруг перелистнул страницы и стал бегло просматривать середину. Откуда вдруг такие перемены? Мрачное и мертвенно-бледное лицо Жуминя, поглядывавшего на его величество, стало оживать. На сей раз концовка, несомненно, пришлась по душе! А ведь в этот раз Жуминь и впрямь писал, думая о том, что эта история станет последней. На сей раз она была такова: герой наблюдает за подругой, которая ждет возвращения возлюбленного, что отправился сдавать экзамен кваго, и решается предать друга и выкрасть любимую. Однако та сопротивляется и ничего не выходит, поэтому герой выставляет ее преступницей, дело даже доходит до казни. На предсмертном одре она, настаивая на своей невиновности, пророчит: странные дела станут происходить после ее смерти, летом будут стоять морозы, годами не выпадет дождей. Так и происходит: в июне наступают заморозки, а засуха затягивается на три года. Когда ее возлюбленный возвращается на родину, он снимает с нее ложное обвинение и мстит предателю, помогая душе женщины упокоиться с миром.
Правда, эта история принадлежала не Жуминю: он заимствовал развязку из пьесы «Обида Доу Э» Гуань Ханьцина, известного писателя тех лет. Хотя персонажи и события различались, но ключевые детали – ложное обвинение героини, ее казнь, заморозки посреди лета и многолетняя засуха – были столь узнаваемыми, что любой бы распознал первоисточник. Однако «подражание» осталось последним, к чему мог прибегнуть Жуминь, у которого совсем закончились идеи. А поскольку в ту пору подражанием и заимствованием сюжетов, снискавших особую любовь публики, занимались многие, вины за подражание шедевру Гуань Ханьцина он не испытывал. Даже напротив: при виде вана, читавшего его текст внимательнее, чем прежде, он воодушевился.
– Умирает, значит, – прошептал прежний ван, закрывая рукопись с загадочной улыбкой. Жуминь в напряжении ожидал следующих слов. Однако вместо желанных «Не то!» или «Оно!» он вдруг сказал: – Тоже неплохо. Однако…
Он перевел взгляд на согнувшего будто креветка Жуминя. «Однако… Что дальше?» Литератор с трудом сглотнул. «Не то!» или «Оно!» – ну скажи же хоть что-то, пожалуйста!
– …нельзя просто переписывать чужие творения. Я ведь не держу здесь Гуань Ханьцина и не прошу сочинять мне. Да и будь здесь он сам, я бы не потерпел переписывание одной и той же истории. Ты – Сунь Жуминь. Так ведь, Жуминь?
В ответ Жуминь лишь сильнее склонился в поклоне. Хотя на сей раз ван говорил дольше обычного, суть была одна: «Не то!» Значит, придется начинать двенадцатую версию. У него подкосились ноги, и он едва не рухнул на пол, как вдруг снаружи раздался голос Чин Квана:
– Сон Ин прибыл, ваше величество.
– Пусть входит.
Жуминь ничего не понял. И человек, что стоял снаружи, и прежний ван говорили на корейском, которым молодой человек не владел. В комнату уверенно вошел высокий мужчина, которого Жуминь прежде не видел. Сказав что-то, он поклонился его величеству, но и его речь была на чужом языке, корейском. Высокий мужчина мельком взглянул на Жуминя, что замер в углу, точно напуганная мышь. Его величество что-то ответил ему на корейском; быть может, велел не беспокоиться о том, что в комнате есть посторонний, ведь тот не понимал ни слова в их разговоре.
– Но здесь ведь посторонний…
Вон мягко улыбнулся словам Сон Ина.
– Эта комната – единственное место, где мы можем встретиться так, чтобы об этом не разузнали другие. Это всяко безопаснее, чем если кто-нибудь увидит, как приближенный отца является ко мне домой.
Лишь после этих слов Сон Ин подошел поближе к махнувшему ему Вону и сел на предложенный стул.
– Ахутай и Баду Масинь согласились поддержать повторный брак принцессы и назначение Сохын-ху наследником престола, – сев, тотчас перешел к делу он. Вон тут же нахмурился и вдруг смял лежавшую на столе рукопись Жуминя. Сон Ин спокойно продолжил: – Харахасун высказался против, что вновь доказало: при дворе можно полагаться лишь на правого первого советника.
– Конечно. Баян, хоть и молчит, на деле, скорее всего, поддерживает Ахутая – не зря ведь он закрыл глаза на тайное послание на уйгурском, что передали в великий императорский секретариат.
– Похоже, так и есть. Баяна можно считать самым опасным из всех. Сейчас, пока наследник еще не определен, его выбор может определить выбор Булухан-хатун.
Вон медленно кивнул. Месяца не прошло с тех пор, как скончался маленький принц Тешоу, что был надеждой Булухан-хатун. А жизнь императора тем временем была столь же хрупка, как пламя свечи под порывами ветра. Имперская семья и королевский двор взволнованно обсуждали вставший остро вопрос престолонаследия.
Согласно установленным принципам, после смерти императора трон могли занять его племянники – сыновья Даги-хатун из племени конгратов, Хайсан и Аюрбарибада. Их поддерживали члены императорского клана и великие нойоны, все внимание было приковано к конгратским принцам. В центре этого находился и прежний ван Корё, Иджил-Буха. Но разве станет Булухан-хатун, что годами управляла государством вместо императора, молча наблюдать за происходящим? Ни за что. Она давно уже отправила Хайсана на Алтай, а полтора года назад избавилась и от Даки-хатун с Аюрбарибадой, отправив их в Юйчжо[106]. Сейчас Тэдо, столица империи, находился в ее власти. Вкусив императорского могущества, она не желала с ним расставаться. Так кого же она выберет в наследники? Сон Ин осторожно сказал:
– Баян не только пользовался глубоким доверием покойного и нынешнего императоров, но и служит главной опорой императрице. Как считаете, кого он выберет? Они с великой хатун останутся живы, лишь если на престол взойдет не связанный с дворами Тэдо и Каракорума. К тому же он мусульманин.
– Правитель Аньси, Ананда, тоже мусульманин.
– Верно.
– Сомневаюсь, что монгольские нойоны, поклоняющиеся Будде, смиренно пойдут за мусульманином. Поэтому мы противопоставим Ананде принца Аюрбарибаду.
– Аюрбарибаду? Но ведь есть правитель Хуайнина, –
