Тициан - Нери Поцца
Для поездки в Падую больше не требовалось обращаться к санитарным службам за разрешением на выезд.
Путь от Венеции до Лиццафузины по лагуне был великолепен. Светало. На чистом небе гасли звезды, розовел горизонт в направлении к Лидо, дул легкий весенний ветерок…
По приезде в Падую юношу словно магнитом притянуло к стенам семинарии, словно фреска «Чудо с младенцем» была призвана избавить его от какого-то кошмара. Он достал из баула наброски и замер посреди зала, устремив взгляд на отведенное ему для работы пространство стены. Проходили часы, дни; чума больше не пугала его. Тициан размечал стену. Он свыкся с немудреной монастырской пищей, колючим матрасом в келье и колоколом, который по ночам бил над самой головой. Мысли были заняты только работой. Он делал красные наброски по грунту и процарапывал на нем контуры будущего изображения. От сухого запаха извести, к которому примешивался аромат разноцветных земель, индиго и угля, першило в горле. Тициан то и дело отхлебывал из кувшина с водой.
С одной стороны он поместил своего Лунардо, склоненного, в белой мантии, с другой — оклеветанную Лукрецию в красных одеждах, обоих на одном плане. Далее расположились коленопреклоненный монах, протягивающий младенца святому Антонию, и сам святой, взирающий на мужа этой женщины. При сотворении чуда присутствуют ее подруги и несколько прохожих.
Тициан быстро определил для себя математический принцип расположения фигур, поворотов головы, перекрестных взглядов, позы обнаженного младенца. Он нашел решение композиции, как кормчий, сверившись с картой неба, находит путеводную звезду.
Он набросал штукатурки на смоченную стену и затирал ее до тех пор, пока не появилась бархатистость. После чего белой известью стал выписывать мантию юноши, покрыл желто-красными полосами его чулки, сделал камзол из зеленой ткани и красный берет.
Как-то утром, когда он затирал большой кусок штукатурки, за его спиной появился тот самый монах, вместе с которым он наблюдал из окна за выходками Лунардо Триссино и его шайки. Приблизившись к лесам, монах елейным голосом молвил:
— Мир и благодать, сын мой! Впрочем, вы и так ими наслаждаетесь.
— Что вы, святой отец, — пробормотал Тициан.
— Хорошо, хорошо, — говорил тот, ступая по покрытому белыми следами, забрызганному известью полу. — Но, господи, какой беспорядок… — Он взял с алтаря какую-то книгу, затем возвратился к двери, где вдруг выпрямился, будто часовой, и гордо сказал: — Знайте, сын мой, что меня назначили смотрителем семинарии. Прошу вас быть осторожнее с картинами и фресками.
Тициан глядел сверху вниз как тот спускался по лестнице.
— Псом цепным тебя назначили, — наконец буркнул он ему вслед. — Меня сторожить…
Стояли солнечные, ветреные дни, стена быстро высыхала. Женщина в красных одеждах расположилась напротив театрально склонившегося молодого человека.
Покрыв штукатуркой необходимое пространство стены, Тициан процарапал на ней контуры коленопреклоненного монаха. Потом ваял чуть выше, и вот появился святой Антоний, с укором взирающий прямо в глаза мужу-обвинителю. Тициан глотнул воды и вытер вспотевшее лицо. Становилось жарко, рубаха сковывала движения; он сбросил ее.
Смотритель вновь появился однажды утром в сопровождении послушников. На сей раз — Тициан позже догадался — визит имел определенную цель. Начатая фреска изображала чудо с ревнивым мужем, занесшим кинжал над своей женой, которая кричит в смертельном ужасе.
Раздался удивленный ропот послушников, но громче всех ахнул сам смотритель. В его голосе было столько разочарования, что Тициан обернулся.
— Отнюдь не поучительное зрелище, маэстро! — воскликнул смотритель. И добавил: — Уж простите бедного монаха.
Подобного поворота Тициан не ожидал. Однако не хотелось портить отношения со смотрителем и повергать в смущение послушников чересчур резким ответом. Взяв кувшин, он отпил еще немного воды. Надо было потянуть время, чтобы подумать. Ему удалось изобразить на своем лице улыбку, подобную той, что застыла на лице смотрителя, и сдержанно ответить:
— О работе, святой отец, судят по окончании.
Сколько раз за эти дни он спрыгивал с лесов, чтобы издали взглянуть на свою работу, развеяться или приготовить краски — не сосчитать. Всего лишь за один день он единым духом выполнил красной землей набросок фрески о чуде с отрубленной ногой. Работал без устали, словно куда-то спешил, ровно и глубоко дыша. Потом снова набросился на прежнюю стену, разъяренный неудачно получившейся листвой деревьев, сбил высохшую штукатурку и, положив свежий слой, заново сделал зеленым и темно-коричневым лесной пейзаж, а заодно нашел точное место для фигур святого и убийцы. Так, переходя от одного к другому, он без всякой предварительной подготовки написал фреску о чуде с отрубленной ногой, расположив на заднем плане круглую башню и бастионы замка в Беллуно, что на самом берегу Пьяве.
Он долго кружил по залу, то приближаясь к фреске, то отходя подальше, чтобы самому убедиться в безукоризненности выполненной работы; затем уселся на каменный выступ. Снова, как бы невзначай, зашел смотритель и замер в изумлении перед стеной, разведя руками.
Тициан попросил о встрече с семинарским казначеем. Хотелось, в случае если монахи останутся довольны работой, возвратиться в Венецию. Он аккуратно сложил листы с эскизами, свернул наброски, завязал сумки с красками. Оставалось время, чтобы сбегать на рынок, еще раз взглянуть на торговые ряды. Казначей выплатил ему по договору четыре золотых дуката.
«Любовь земная и небесная»
Мастерская Тициана в Ка’Трон была заполнена народом сверх всякой меры. Здесь собрались друзья Джорджоне: Габриэль Вендрамин[25], Джироламо Марчелло с Соранцо, Таддео Контарини, Витторио Беккаро, Андрея Оддони и Микьель, который, уцепившись пиявкой за Бембо[26], превозносил доблести усопшего.
Тициан наблюдал за собравшейся компанией. Те рассматривали «Спящую Венеру» и «Концерт». «Когда Джорджоне был жив, — думал он, — так ли вы радели о нем?» И поскольку слух его не уступал в остроте глазу, то, глядя на весь этот хор, он слышал каждое слово.
Один лишь Контарини обратился к Тициану просто, по-деловому, сказав:
— Я уверен, что вы сумеете восстановить работы Джорджоне, которые удалось спасти от огня. У вас есть руки и воображение. Мне Агостино Барбариго много рассказывал о ваших новых фресках в Скуола дель Санто.
Услышав доброе слово о Тициане, остальные бросились на все лады восхвалять его, однако столь неуклюже, что тот едва не вспылил. Подойдя к молча стоявшему в стороне Бембо, он
