Тициан - Нери Поцца

— Умер Джорджо из Кастельфранко! Наше братство только что получило сообщение из Венеции. Умер от чумы!

Ошеломленный известием, Тициан не мог вымолвить ни слова. Пришелец продолжал:

— Я, Антонио Рекуэста[19], работал здесь, — он показал на фрески «Встреча св. Антония с Эццелином» и «Проповедь».

— Когда вы узнали об этом? — воскликнул, бросаясь к нему, Тициан.

— Ректор семинарии делла Винья прислал гонца. Джорджо нашли в постели, он был весь черный от сыпи. И сразу сообщили санитарам.

Рекуэста перевел дыхание:

— Вот беда-то!..

Тициан, убитый горем, молчал.

— Ректор написал, что санитары вынесли на площадь все вещи Джорджоне и сожгли одежду, мебель, свирели, бумаги, картины. Все сожгли.

— Картины! Не может быть! — закричал Тициан и сломя голову бросился вниз по лестнице.

Он немедля стал собираться в Венецию. Его не пугала зараза и то, что многих друзей не было в городе. Не все, конечно, бежали от чумы. Некоторые ушли сражаться, защищая Венецию. Но Контарини[20], Джироламо Марчелло[21] и Соранцо работали в магистратурах. Он надеялся их разыскать. Если понадобится, можно будет пойти к Джамбеллино. Этот не сбежит ни от какой опасности. В его дом на Санта Марина стекаются известия, приносимые подмастерьями. Никто лучше Джамбеллино не расскажет о постигшем их горе.

На почтовой станции ему повезло: как раз в сторону Венеции отправлялась повозка с ящиками и баулами, которая должна была до полудня успеть в Лиццафузину, откуда предстояло до захода солнца на попутной барже добраться до Джудекки, а уж оттуда рукой подать до Венеции. Но спустился туман, и пришлось плыть еле-еле, от одной вехи к другой, с зажженными фонарями, звоня в колокол. За это время Тициан наслушался от лодочников, наверное на всю жизнь, рассказов о лазаретах, чумной смерти и множество прочих ужасов.

Однако вечером причалили не на Джудекке, а прямо к Дзаттере в Венеции. Поеживаясь, Тициан пустился бежать по набережной, повторяя про себя сказанное Рекуэстой: «Джорджо нашли в постели, он был весь черный от сыпи». На мосту Фрескадо его что-то остановило. Именно здесь они прощались с Джорджоне — тот был в красной одежде, на загорелом лице — голубые глаза, на губах неуловимый отпечаток грусти. «Знаешь, я даже записал твои слова: „Umbrae transitus est tempus nostrum“[22]. Ты угадал, ты сам себе напророчил судьбу», — Тициан обращался к Джорджоне, перепуганный мыслью о том, что картины в самом доле могли сжечь. Ему даже померещилось, что где-то в галерее под одним из домов мелькнул сам мастер.

Он в страхе представил себе зрелище пылающих на площади полотен. Только друзья могли с точностью сказать, что сгорело: пейзаж ли с пастухом, «Концерт» ли, «Сидящая в лесу женщина» или «Философы»[23]. Джорджоне неустанно работал над ними, дописывал, переделывал. Он хранил их у себя дома под холстинами, время от времени открывая, чтобы острее увидеть недостатки. Неправда, будто он живописи предпочитал разговоры о музыке и поэзии, будто дни напролет вел с друзьями увлекательнейшие беседы и обменивался с ними какими-то бумагами, головоломными книгами. Нет, он был истинным, преданным своему делу художником, неторопливым и изобретательным живописцем. Как знать, может быть, и «Святой Иероним лунной ночью», написанный для Соранцо, тоже сгорел на костре.

Придя в мастерскую, он отпер дверь и, поднявшись на узкий балкон, стал рассеянно смотреть на канал и на черные дома. Плеск воды пронизывал, обволакивал тело; легкий бриз разогнал облака, и на небе появились первые звезды.

Чей-то голос раздался в тишине:

— Маэстро Рампацето, маэстро Рампацето, это мы! Отворите калитку под галереей!

Хлопнула дверь, послышался скрежет засова, визг петель.

Тициан поднялся было на верхний этаж в надежде поговорить с Наной, если та еще не спит, но заметил свет в кухне и спустился обратно. Он пересек дворик и несколько раз громко позвал ее по имени, чтобы узнала голос.

— Дайте мне поесть, — сказал он, когда та выглянула с недовольным лицом. — Хлеба или чего-нибудь другого. Все равно.

Нана стала собирать на стол.

— Вечно вы где-то пропадаете, — ворчала она. — Вот, неделю назад приходили молодые люди, вас спрашивали. Не всегдашние приятели ваши, а люди с положением, синьоры, хорошо одеты.

— А кто, не говорили?

— Запамятовала я. Спрашивали, мол, точно ли вы уехали. Да, говорю, точно. Он, говорю, никогда не сказывает куда идет. Кто его знает. Может, поехал к своим в Кадоре.

— С чего вы взяли, Нана?

Она с ворчанием суетилась среди своих кастрюль, достала из шкафа и сундука черствый хлеб с сыром, кувшин вина.

Тициан, прожевывая хлеб, глядел на нее.

Она с обидой бросила:

— Ездите туда-сюда по свету, хоть бы рассказали что… — и пододвинула к нему тарелку с ломтями поджаренной тыквы.

— Пожалуйста. Могу рассказать, если хотите. О чуме, к примеру, о мертвецах, которых мне пришлось видеть, покрытых черной сыпью… Женщины, старики, дети… Годится?

Она повернулась к нему спиной.

— Меня продержали взаперти в монастыре святого Антония в Падуе как затворника, — продолжал он с горечью. — Уж лучше вы расскажите о Венеции. Много умерло-то?

— Да помирают… Приоры шпионят по дворам, вынюхивают больных и велят нести их в лазареты.

Помолчали.

— Вчера вечером, — сказала Нана, — опять приходил один из тех синьоров, ну, который петь умеет, в красной накидке. Такой красивый. Во дворе стоял, вас спрашивал, а лицо печальное и измученное.

Тициан привстал:

— Это было вечером?

— Ну да, вчера вечером. Заходить не стал. Передайте, говорит, ему привет и скажите… Вот не припомню, что-то про картины.

— Вы ничего не путаете?

— Говорят же вам, вчера вечером.

Тициан, стиснув зубы, отодвинул тарелку.

— Вчера вечером, — повторил он. — Спокойной ночи, Нана. Спасибо, что накормили. Спокойной ночи.

Он вышел во двор. Небо стало совсем черным, тени расплывались в темноте, словно в жидкой грязи.

Наутро Тициан разыскал Соранцо. Этот болтун Рекуэста сказал правду. Офицеры из трибунала выбросили на площадь холсты, мольберты, картины, парчовые покрывала Джорджо и подожгли. Запылал огромный костер, а из комнат продолжали выносить и бросать в пламя арфы и виолы, книги, ящики, кровать с постелью, еще какие-то картины. В это время появился Контарини. «Стойте! Ничего не трогать!» — закричал он и, бросившись в огонь, успел спасти несколько картин, после чего, разогнав толпу зевак, приказал офицеру следить, чтобы никто ничего не тронул до прибытия нотариуса. Уцелело немного: «Спящая женщина»[24], «Концерт» и другие картины поменьше. Все остальное сгорело дотла, превратившись в угли и золу.

Фрески семинарии Скуола дель Санто

В конце 1510 года