Доспехи света - Кен Фоллетт
Она снова подумала о своей тете Саре, которая рассказывала о том, что читала в газетах.
— Но ты же наживешь неприятностей.
— Не за изучение науки.
— Но дело не ограничится одной наукой. Они все хотят говорить о свободе, демократии и правах человека. Ты же это знаешь.
— Что ж, предполагается, что у англичан есть право на собственное мнение.
— Когда они так говорят, они имеют в виду господ. Они не считают, что у таких, как мы, должно быть свое мнение.
— Но тех людей в Лондоне признали невиновными.
— И все же Сайм прав — нельзя быть уверенной, что кингсбриджские присяжные поступят так же.
Сэл начала думать, что Джоан, возможно, права.
— Если фабричные начнут говорить о политике, — продолжала Джоан, — олдермены и судьи испугаются, и первым их порывом будет наказать нескольких, чтобы запугать остальных. Джарджу и Спейду хорошо — у них нет детей. Если их сошлют в Австралию или даже повесят, страдать будут только они сами. Но у тебя есть Кит, а у меня — Сью, и кто о них позаботится, если нас не будет?
— О, Иисусе, ты права.
Сэл была так очарована идеей Сократовского общества, что не уделила должного внимания рискам.
— Но я сказала, что поговорю с Роджером Риддиком. Я не могу теперь подвести остальных.
— Тогда будь осторожна. Очень осторожна.
— Буду, — сказала Сэл. — Клянусь.
12
В одной из боковых часовен Кингсбриджского собора была настенная роспись с изображением святой Моники, покровительницы матерей. Роспись была средневековой и во времена Реформации ее забелили, но за двести пятьдесят лет побелка истончилась, и лик святой снова стал виден. Кожа ее была бледной, что озадачило Спейда, ведь она была африканкой.
Спейд зажег там свечу в первый день августа, ровно через двенадцать лет после смерти его жены, Бетси. Снаружи по небу неслись облака, и когда пробивалось солнце, оно озаряло арки нефа, на мгновение превращая серые камни в яркие серебряные всполохи.
Спейд стоял, глядя на пламя свечи, и вспоминал Бетси. Он думал о том, как волнующе было им обоим, девятнадцатилетним, начинать совместную жизнь в маленьком коттедже на окраине Кингсбриджа. Они чувствовали себя детьми, играющими в семейную жизнь. Его ткацкий станок и ее прялка занимали одну из двух крошечных комнат, а на кухне они готовили и спали. Работая, он всегда мог поднять глаза и увидеть ее темноволосую голову, склоненную над веретеном, и он никогда не был несчастен. Они еще больше обрадовались, когда она забеременела, и без конца говорили о том, каким будет их ребенок: красивым, умным, высоким, шаловливым? Но Бетси умерла при родах, и их ребенок так и не появился на свет.
Время текло незаметно, пока он вспоминал, пока не осознал, что кто-то стоит рядом. Он обернулся и увидел Арабеллу Латимер, наблюдающую за ним. Молча она протянула красную розу, как он предположил, из своего сада. Догадавшись о ее намерении, он взял розу из ее руки и осторожно положил в центр алтаря.
Цветок алел, словно свежее кровавое пятно на бледном мраморе.
Арабелла молча удалилась.
Спейд постоял еще несколько мгновений, размышляя. Красная роза была символом любви. Она предназначала ее для Бетси. Но отдала ее Спейду.
Он вышел из часовни. Она ждала его в нефе.
— Вы понимаете, — сказал он.
— Конечно. Вы приходите в эту часовню первого августа каждый год.
— Вы заметили.
— Вы делаете это уже давно.
— Двенадцать лет.
— Методисты обычно не молятся святым.
— Я странный методист. У меня плохо получается следовать правилам. — Спейд пожал плечами. — Самое лучшее в методистах то, что они считают, что сердце важнее правил.
— И вы тоже так считаете?
— Да.
— И я тоже.
— Тогда вам лучше присоединиться к методистам.
Она улыбнулась.
— Какой был бы скандал. Жена епископа! — Она обернулась и подняла небольшую стопку свежевыстиранных облачений для хора, которую положила на купель. — Мне нужно убрать это в ризницу.
Он не хотел, чтобы разговор заканчивался.
— Полагаю, вы не сами занимаетесь стиркой, миссис Латимер.
Конечно, нет.
— Я руковожу, — сказала она.
— Что ж, вы можете руководить мной, если я понесу для вас облачения.
Он взял у нее стопку, и она охотно ее отпустила.
— Иногда мне кажется, что половина моей жизни — это руководство, — сказала она. — Если бы не книги, я не знаю, чем бы занимала время.
Он заинтересовался.
— Что вы любите читать?
— У меня есть книга о правах женщин, написанная Мэри Уолстонкрафт. Но мне приходится ее прятать.
Спейду не нужно было спрашивать почему. Он был уверен, что епископ этого бы категорически не одобрил.
— Я люблю и романы, — сказала она. — «История Тома Джонса, найденыша». — Она улыбнулась. — Вы напоминаете мне Тома Джонса.
Они пересекли неф. Ничего особенного не происходило, но он чувствовал между ними напряжение, подобное невысказанной тайне.
Он не забыл тот миг в лавке сестры, случившийся больше двух лет назад, когда она застала его, любующегося ее станом, и приподняла брови, словно заинтригованная, а не оскорбленная. Этот взгляд живо стоял у него в памяти. Он велел себе забыть о ней, но не смог.
Он последовал за ней через низкую дверь в южном трансепте. Ризница была маленькой, пустой комнатой с книжной полкой, зеркалом и большим дубовым сундуком для облачений. Она подняла тяжелую крышку сундука, и Спейд осторожно уложил ризы внутрь. Арабелла рассыпала немного сушеной лаванды, чтобы отпугнуть моль.
Затем она повернулась к нему и сказала:
— Двенадцать лет.
Он посмотрел на нее. Снаружи на мгновение выглянуло солнце, и луч из маленького окна упал на ее волосы, высветив рыжеватые пряди, которые, казалось, вспыхнули.
— Я вспоминал, как все было весело, когда мы были наивными юнцами, — сказал он. — Этот беззаботный восторг. Такого больше никогда не будет.
— Вы были влюблены в Бетси.
— Любовь — лучшее, что есть на свете, и самое худшее, что можно потерять.
На мгновение его охватила такая мучительная скорбь, что ему пришлось сдерживать слезы.
— Нет, вы ошибаетесь, — сказала она. — Гораздо хуже быть в плену и знать, что любви у
