Город ночных птиц - Чухе Ким

Николай Гоголь. Невский проспект

Картина первая

Я не должна была стать танцовщицей. Так получилось по той единственной причине, что наше северное окно через двор смотрело на квартирку пары с Украины: стройного, тихого почтальона Сергея Костюка и его жизнерадостной темноволосой жены. Их жилище представало моим любопытствующим от скуки глазам живой диорамой, как это часто бывает в стесненных условиях небогатых районов. Притом что я не считала себя бедной.

У четы Костюк был сын моего возраста. Его звали Сережа. Он слонялся по комнатам в одних трусах и майке без рукавов – это один из первых образов, отпечатавшихся в моей памяти. Руки у Сережи были одной толщины от плеча до запястья. Это был бледный, худосочный, мягкотелый парень, который мне напоминал ватную палочку. Как и другие мальчишки из нашего класса, он вызывал во мне разве что отвращение. Я терпеть не могла те обрывистые, накладывавшиеся друг на друга выкрики, которыми они перебрасывались и которые были понятны только им, как и то, что они таскали девочек за косички и ходили с засохшей грязью под ногтями и что от них пахло влажной землей, как от дождевых червей. Из всей компании самым неприятным был Сережа, потому что он постоянно натыкался на меня вне школы. Когда мы встречались на лестнице, я холодно отводила взгляд в сторону, хотя мама и велела мне быть с ним повежливее, поскольку он был вежлив со мной. Сережа же терпел меня, по моему мнению, лишь по той причине, что его мама говорила у нас за спинами, что я с ним мила. И так продолжалось из раза в раз – из-за круговой поруки матерей, понуждавших детей вести себя прилично с соседскими ребятами.

Стояло холодное и сырое воскресное утро. В мертвых листьях и побитых яблоках, которые усеивали двор, ощущалась какая-то отрешенность. Вороны на проводах раскаркались, и Сережа повернулся к окну – увидел, что я на него уставилась, покраснел и исчез. Чуть позже он спешно задернул желтую занавесочку в своей комнате. Птицы начали галдеть еще громче, а потом улетели прочь, когда во дворе показалась Света. Благодаря Свете я поняла, что есть женщины, которые красивы, даже когда на них смотришь сверху. Я крикнула маме:

– Света идет!

Она открыла дверь прежде, чем мама успела пройтись веником по квартире. Света – так я называла ее, безо всяких там «теть», по ее же собственной просьбе, – приходила к нам, сколько я себя помню. Даже когда я подросла и мама стала чаще задерживаться в театре, Свете нравилось проводить время у нас дома за чаем, сплетнями и подгоном одежды ей по фигуре. Стаскивая палец за пальцем облегающие кожаные перчатки, Света расцеловала маму в обе щеки, а меня клюнула в самую макушку. Потом она задержалась перед швейным столиком мамы, являя собой само очарование в десять часов утра в воскресный день. Мелкие детали иногда оказываются роковыми в балете, уверяла Света. Корсет феи Сирени слишком жал ей, а бретельки сковывали движения плеч, когда она выпархивала на сцену для своей вариации, так что держать ballon у нее не получалось. Света умоляла старшую швею женского костюмерного цеха ослабить бретельки, чтобы они были слегка приспущены на плечах, но ей ответили жестким отказом. Это была копия костюма первой постановки «Спящей красавицы» 1890 года, и менять что-либо по прихоти второй солистки шло вразрез со всеми принципами Мариинского, а принципы эти сводились к традиции – первооснове балета, которая передавалась из ног в ноги на протяжении двух столетий. Пока Света все это рассказывала, я воображала себе пуанты, безжалостно топтавшие бледно-голубой занавес с золотистыми кисточками.

Мама заверила Свету, что беспокоиться не о чем, и отправила меня поиграть в гостиную. Я включила телевизор и села на пол, пока мама раскладывала готовые костюмы, чтобы отпарить их. Закончились новости, и на экране появилась черно-белая фигурка балерины. Она была похожа на Свету – с длинными, тонкими ногами, оканчивающимися напоминавшими булавки пуантами. Девушка прыгнула на этих заостренных ножках и даже завела одну ногу назад, да так высоко, что та почти коснулась ее изумительного прогиба. Каждое движение отличалось быстротой и проворством воробушка, словно ей и не требовалось касаться земли. Но сильнее всего меня захватила музыка. Я сбегала к нам в спальню и достала пачку, сшитую мамой из обрезков тюля. Нацепив пачку на бедра, я стала подражать балерине на экране, крича:

– Мама, Света, посмотрите на меня!

Я врубила телевизор на полную громкость, прекрасно понимая, что это их разозлит. Однако я не рассчитала, насколько сильно могу искушать судьбу, и из-за рокового прыжка с выгнутой спиной приземлилась прямо поверх разложенных мамой костюмов.

Мама кинулась ко мне с криком, прежде чем моя нога успела выскользнуть из-под меня, а попа – удариться об пол.

– Я нечаянно, – начала оправдываться я, свернувшись калачиком. Я ощущала, как на ягодицах расползается огромный синяк, но не осмелилась заплакать на глазах у мамы. Та цыкнула на меня и один за другим осмотрела костюмы. На пачке из мягкого белого тюля зияла прореха размером с палец, и, проглатывая бранные слова, мама побежала к шкафчику с тканями в нашей комнате. В тех случаях, когда я учиняла нечто подобное, мама проходилась по мне ремнем. Я гадала, поступит ли она так же и на этот раз, и мне вдруг расхотелось танцевать, носить пачки, вообще что-либо делать. Жить расхотелось.

Я потянулась вперед и ухватилась за руку Светы.

– Света, – прошептала я, прикрыв глаза. – Забери меня с собой.

Она пригладила мне волосы и мягко провела по спине точно так, как мне хотелось бы, чтобы почаще делала мама. Света присела на корточки, чтобы расцеловать меня в обе щеки, и сказала:

– Наташа, я не могу.

Разочарованная, я сделала шаг назад, но она придержала меня за плечо и улыбнулась.

– Видела, как ты танцевала. Знаешь, что такое балет?

Я покачала головой.

– Это был сольный номер из балета «Дон Кихот». Ты только что исполнила прыжок Китри. Сколько тебе лет, Наташа?

– Семь, – ответила я, закатывая глаза к потолку и пытаясь припомнить немногочисленные значимые даты моей короткой биографии. Шел 1992 год, и мне уже было семь лет и три месяца. Еще и года не прошло с тех пор, как все красно-желтые флаги заменили на бело-сине-красные.

– Давай